Всего один ужин

      Когда Эмма стучалась кулаком в дверь особняка Тарино, на город уже опустились сумерки, а в желудке плескалась парочка коктейлей «для храбрости» и один в честь «Счастливого Рождества».       Идея была сумасбродной и глупой, но именно такие обычно оказывались чрезвычайно удачными.       В голове билась одна единственная связная мысль «он мне должен», весь остальной спектр эмоций на мысли, а тем более грамотно сформулированные, не тянул.       Отчего-то Эмма была уверена, что в канун Рождества Дэвид находится дома, а не на одной из десятка вечеринок. (И это только те, приглашение на которые она получила!).       — Дэв, черт возьми, ты дома?! Нам надо поговорить!       Эмма уже занесла ногу для пинка, когда дверь с симпатичным еловым венком открылась, а сильные руки режиссёра втащили её внутрь.       — Мать твою, Эмма, что ты творишь?! А если бы тебя засняли журналисты? Об этом ты подумала? — вместо «здравствуйте» её ощутимо встряхнули за плечи. — Хотя… — её подпитое состояние явно не укрылось от проницательного взгляда, — похоже ты вообще не думала. Сколько ты выпила?       От резкой смены тона на деловой Эмма слегка опешила и не подумав выпалила:       — Только «секс…» — от осознания сказанного щеки залило румянцем, в тон колпаку Санты на собственном затылке.       — Это предложение? — Тарино усмехнулся.       — А ты ждёшь предложения? — засмотревшись на его губы Эмма озвучила первое перешедшее в голову. Моргнув, она, наконец собравшись, сообщила то, ради чего собственно и пришла: — Ты должен мне ужин.       — С какой радости? — исполнять пьяные капризы не было никакого желания.       — Ты хотел прибить Уно, но я успела задобрить тебя сладким рафом и спасла от тюрьмы.       Что-то такое он действительно припоминал.       — Принято, иди за мной.       Тайный сладкоежка повернулся, направившись в глубь дома.       Эмма храбро последовала за ним, морально приготовившись к чему угодно: начиная от спальни и заканчивая тайной комнатой, как в «пятидесяти оттенках».       Тот факт, что они пришли на большую светлую, явно обжитую кухню, вызвал невольный вздох удивления, сложивший её пухлые губы в идеальную «О».       У неё самой кухни в апартаментах не было. От голода спасали многочисленные кафе с доставкой еды на дом, для быстрого перекуса на столе лежали яблоки, а в шкафу была успешно забыта пачка хлебцев.       Эмма была классической современной американкой и была уверена, что чопорные домохозяйки пятидесятых остались только на жестяных банках с печеньем.       — Ты умеешь готовить? — от вопроса несло неловкостью, как от забытых на несколько дней в раковине тарелок тухлятиной.       — Нет, сейчас отравлю тебя по быстрому, а тело закопаю в саду, — шутка вышла нелепой, точно такой же была ситуация.       От мысли, что Дэвид Тарино собирается накормить её собственноручно приготовленной едой, Эмма даже протрезвела.       — Присаживайся, — рукой он указал на один из двух высоких барных стульев, что стояли около стола-острова по середине рабочей зоны. — Не обидишься, если не пойдем в столовую? Я ужинаю там, только когда собирается большая компания.       — Здесь уютнее, — она обхватила себя руками за плечи: из-за нервного перенапряжения и алкоголя по коже бежали мурашки.       Через спинку одного из стульев был перекинут симпатичный фартук, похоже Дэвид кинул его туда, когда пошел открывать ей дверь.       — Я смогу оплатить свой долг карбонарой? Или ты предпочитаешь устрицы? Извини, но индейки у меня нет.       Режиссер смотрел ей прямо в глаза, словно ему было интересно, отважится ли она продолжить их диалог на грани приличного.       — И часто ли тебе нужны устрицы?— Эмма не отвела взгляда, лишь слегка прикусила нижнюю губу.        — Я не нуждаюсь в допинге, если ты об этом.       Нахмурившийся Дэв выглядел призабавно и она не придумала ничего лучше, чем ткнуть ему указательным пальцем в складку между бровей и захихикать.       Тарино, не ожидавший подобного, опешил.       — Я буду пасту, — сомнительная попытка перевести тему, но за нее ухватились оба.       — Подожди пару минут, — отвернувшись Дэвид принялся колдовать над тарелками, что-то магича с пармезаном.       Режисерский затылок, сильная шея,  широкая спина, завязки фартука стянутые в неряшливый бантик и обтянутая брюками задница обладали воистину гипнотическим эффектом. К этому простому выводу Эмма пришла не простым путем, когда осознала, что вот уже несколько минут нагло пялится на непосредственного руководителя, да еще и для удобства уперлась подбородком в сцепленые замком пальцы.       Словно почувствовав её взгляд, Тарино слегка повел плечами, если бы она не смотрела так пристально, то не заметила бы.       Тихо поднявшись, она подошла вплотную, прижалась грудью к его спине и ощутила, как он замер, почувствовав её так близко.       Нежным массирующем движением Эмма коснулась основания шеи, затем, нырнув ладонями под ворот поло, огладила ключицы и сжала плечи Дэвида.       — Тяжелый день?       — Скорее год, — голос звучал хрипловато.       — Я могу помочь?       На самом деле, она не испытывала той уверенности, что звучала в её голосе. Черт возьми! Она сама соблазняла Дэвида Тарино. На его кухне. Пока он вполне невинно пытался накормить её ужином.       Развернувшись, мужчина оказался к ней лицом. Даже на каблуках она была немного ниже его.        Взгляды столкнулись.       Незаданный вопрос повис между ними.       Легкий кивок и Дэвид наклоняется к ней нежно целуя и, не встретив сопротивления, углубляет поцелуй. Подхватив Эмму под ягодицы, он делает шаг в сторону, но она останавливает его.       — Здесь, — не просьба, приказ. — Это единственная комната, в которой ты действительно бываешь. Я хочу, чтобы каждый раз ты вспоминал меня.       Он усаживает её на столешницу, деревянный край больно врезается в бедра, но контраст лишь усиливает удовольствие.       Она немного нервно поводит плечами и от этого платье с тихим шуршанием сползает вниз, открывая взгляду высокие полные груди с торчащими сосками, едва ли прикрытые маленькими чашами кружевного лифа.       Эмма знает, что красива: слишком часто в глазах смотрящих на нее мужчин подмечает похоть.       — Ты прекрасна.       Во взгляде Дэвида — восхищение.       Ей хочется верить, что сегодня для него она Венера. Пьяна полуголая Венера на его кухонном столе.       Он целует её в плечо, проходится языком по красноватому следу, оставленному слишком тугой брителькой, прикусывает тонкую кожу ключиц. Дэвид сжимает ладонями её бедра и рваным движением вверх задирает платье, которое теперь мятой тряпкой болтается на уровне пупка.       — Чёрт, Эмма, ты сводишь меня с ума! — от возбуждения в его голосе проскальзывает хрипотца.       Она прикрывает глаза, позволяя себе полностью растворится в нем.       Стать частью него.       От быстрых сильных толчков она откидывается назад, несильно стукаясь затылком о стенную плитку.       Дэв, жалея, проводит ей по волосам, окончательно сбивая колпак, но потом с тихим смешком возвращает его на место.       Секс со Снегурочкой* на собственной кухне представляется ему отличным способом отметить Рождество.       Все же он уже давно большой мальчик, который, к тому же, если быть честным, весь год вел себя довольно плохо, а как известно плохим мальчикам Санта всегда дарит успех и хороших девочек.       Горячих и влажных девочек.       Таких, как Эмма.       Тарино ускоряет темп и она развязно стонет под ним, обхватывает его бедра ногами, и еще сильнее сжимается вокруг его члена.       Отстраняясь, он полностью выходит из нее, не позволяя так быстро кончить. Быстрый поцелуй в уголок рта и Дэвид поворачивает Эмму спиной к себе, надавливает ладонью между лопаток, буквально заставляя лечь грудью на столешницу. Она тяжело дышит и от этого соски трутся о холодный мрамор, возбуждая еще сильнее.       Он любуется этой картиной словно чертов маньяк-эстет из артхаусного короткометражного кино, которое так призерает, когда ему в голову приходит мысль, как можно отомстить ей за все потраченные нервы.       — Попроси меня, чтобы я дал тебе кончить.       Звонкий шлепок по ягодице совпадает с его словами. В реальности озвученная откровенно книжная фраза звучит напыщенно и нелепо, Тарино морщится, как при прочтении бездарного сценария, которые ему шлют пачками.       Когда-то в куче такого гуано он нашел алмаз и, отсняв по нему блокбастер, с дуру пообещал себе читать все, что ему присылают. Потом он часто напоминал себе психованную мышь из того анекдота, которая плачет, колется, но храбро жует кактус.        — Мать твою, Дэвид! Просто трахни меня уже, — с губ Эммы срывается смешок.        Он прижался к ней так сильно, что когда она делает восьмерку бедрами, с его губ срывается стон.       — К черту!       Он шлепает её аппетитную задницу еще раз, одновременно резко входя на всю длинну. Она такая мокрая, что ей даже не больно. Все, что она хочет — это наконец уже кончить.       Через несколько фрикций она стонет и обмякает, получив долгожданную разрядку. Пара ритмичных движений и Дэвид присоединяется к ней, по телу разливается нега.       Благодарный поцелуй в шею и объятие крепких рук. Если ситуацию до Эмма считала неловкой, то сейчас была готова провалится сквозь землю. В голове было пусто-пусто и попытка выстроить линию поведения с треском провалилась. Что делать и о чем говорить было совершенно не понятно. Они оба взрослые люди и это не первая близость в их жизнях, но отчего от осознания этого легче не становилось.       Они так и стояли, прислонившись к гарнитуру. Дэвид лениво гладил её рукой словно большую кошку. Поза, поначалу казавшаяся комфортной, постепенно переставала быть таковой. Эмма пошевелила пальцами, разминая затекшую руку.        Молчание затягивалось, превращаясь из благостного в напряженное.       — Ты все еще хочешь пасту? — одним вопросом Тарино разрушил стену отчуждения возникшую между ними.       — Конечно! — голос звучал до противного бодро.       Выбравшись из-под Дэвида, Эмма неловко пыталась оправить собственное платье.       Понаблюдав за её мучениями, он взглядом указал на отброшенный в сторону за ненадобностью фартук:       — Можешь накинуть пока, а я схожу за халатом. В ванной на первом этаже была пара. Чистых. — последнее уточнение было явно лишним и он немного смутился.       Халаты были добыты, паста разогрета,  а Эмма из подручных ингридиентов пыталась сварить в ковше глинтвейн. Удивительно, но в шкафах у Дэвида было почти все необходимое. На возмущенное «кто вообще подает глинтвейн к пасте?!» Эмма категорично ответила, что Рождество без глинтвейна не Рождество.       Они сидели за кухонным столом, закутавшись в большие теплый халаты, разговаривали и согревались обществом друг друга и глинтвейном, который вышел в меру пряным и слегка горчащим имбирем на языке, с кисловатым апельсиновым послевкусием, в общем, на удивление вкусным.       Пропитавшись уютом, Дэвид задумался о том, что несмотря на привычку вляпываться в неприятности и полное неумение готовить, у Эммы был и ряд достоинств, закрывать глаза на которые становилось все труднее, например, она была забавной и знала в какой кофейне варили самый вкусный сладкий раф.