Спутанные карты

А мы летим вместе с птицами, Чтобы в эту жизнь посмотреть с конца. Все пройдет, но свет твоего лица Навсегда со мной Чувствую душой. Alekseev

Кромешная темнота. И оглушающий свист ветра в ушах. Так и бывает? Одно неосторожное движение — и тебя больше нет? Нет твоего запаха на подушке и в прихожей, в которой перед выходом ты еще раз распыляешь сладкие духи на волосы и запястья. Нет мокрых, перемешанных с грязью следов в коридоре, когда, успев дойти до перекрестка, ты вспоминаешь, что забыл что-то очень важное. А это повторяется неоднократно. Нет заботливо заваренного кофе с утра, приветливой улыбки и махания уставшей ладони вечером. Нет радостного смеха, и нет чиркающего звука зажигалки в третьем часу ночи вкупе с шумом спящего города. Нет выглаженных футболок на цветных вешалках, всегда висящих в сложном и не поддающимся какой-либо логике порядке, который знаешь только ты. Нет планов и целей, о мечтах никто и не вспомнит. Тебя просто больше нет. Человек исчезает. И все его привычки — вместе с ним. Ох, как я не хочу умирать! Наверное, об этом думает каждый в те считанные секунды, пока тело рассекает воздух, нещадно приближая унылый асфальт к твоей напряженной спине, уже готовящейся быть сломанной, искаженной от треска костей и вывернутых в неестественной позе рук. Чертова ночь. Чертова сигарета. Чертов носок. На языке все еще табачный дым, который не успел сорваться с моих губ, а теперь он поглощен яростно сжимающимися легкими, которым так не хватает воздуха. Иронично, что он пронизывает каждую клеточку тела, режет ножом нежную кожу, но не позволяет себя вдохнуть. Прости. Перед глазами мелькают горящие окна, яркие занавески, цветы в красивых горшках. Как это странно. Взгляд цепляется за такие обыденные вещи, хотя не должен видеть ничего — я стремительно лечу вниз. Со скоростью три метра в секунду. Зачем? Зачем эта чертова физика даже сейчас занимает доминирующую позицию в моем умирающем мозгу? Отбитый физик навсегда. Но большую часть маленьких огоньков закрывают волосы, не поспевающие за телом и развивающиеся над головой. Мои руки продолжают беспомощно хватать пустоту, рукав кофты задирается. Господи, я не хочу умирать! Но в ответ глухой удар. Спину пронизывает адская боль. Позвоночник ломается с диким треском, ребра проходят насквозь легкие. Оглушающая вспышка разрастается в животе и разрывается, оседая на содрогающиеся органы черным месивом. Во рту кровь, она стекает по гортани и подбородку. Можно умереть прямо сейчас?! Боже, прекрати это! В ушах вместо свиста ветра — звон, в голове — звон, во всем теле — звон. Горло саднит. Глаза заливает кровью, в голове что-то лопается, разливается огнем по сосудам. Меня словно жрут изнутри, словно переезжает поезд, словно… смерть пришла. Перед глазами ничего нет. Кровавая пелена притупляется. Кто-то нажимает кнопку выключателя, и свет гаснет. А с ним и агония, бушующая внутри. Наступает страшная тишина. Я… мертва? Меня… больше нет? Мой брат, наверное, прямо сейчас бежит по лестнице, потому что кнопка лифта отказывается ускорять поднятие кабины от сильных ударов кулаком. А асфальт уже пропитывается моей кровью, обретает ее запах. Мой брат молится, чтобы я была жива, и пропускает одну ступеньку, от чего пошатывается и летит в стену, но выставленные руки спасают от болезненного соприкосновения. А мое тело уже холодеет, пальцы рук синеют. Мой брат толкает подростка, нерасторопно поднимающегося на свой этаж, и пересекает подъезд, входная дверь с грохотом прикладывается о стену. А я уже мертва. Нет… нет. Нет! Как такое может быть? Чем я заслужила подобное? Тем, что не верю и насмехаюсь над Богом, но при первой возможности произношу его имя? Потому что являюсь отвратной дочерью и сестрой? Не помогаю немощным и не даю пары монет просящим подаянья инвалидам и старухам в метро? Чем… И… почему я еще я? Вокруг чернота, холод и невесомость. Неужели, я еще жива? Или… это моя душа? Душа, без тела? После смерти ты, точнее — твоя душа… оказывается на перепутье, на котором решается, куда ты попадешь дальше: в Рай, ну, или в Ад. Так говорят родители, когда на календаре появляется цифра 15 под понедельником. Не знаю, наверное, это их счастливая комбинация или наоборот, несчастливая, но они расходятся разговорами об ангелах и демонах часа на три. А еще о пороках… ты знала, что если твоих губ хоть раз касался фильтр сигареты, то ты уже проклята? Да, подруга, походу твои родители говорят правду. Хотя любой здравомыслящий человек, решит, что они без сомненья пропустили пару бокальчиков вина, красного, сухого, или закинулись пятью и более стопками водки. Ангелы и демоны. Ад и Рай. Сказка, в которую верят люди, преклонившие колено перед Богом. Но ничего из этого не существует. Это ложь. Иллюзия. Созданный образ, чтобы уязвимые, слабые и отказывающиеся брать свою жизнь в свои руки люди — обделенные дети огромного мира — перекладывали всю ответственность на другого: того, кого не существует. Для общего спокойствия. Главное, что виноват другой, а ты ни при чем. Я не осуждаю. Я не понимаю: почему люди отказываются отвечать за свою жизнь? Я уверена — Богу плевать на меня, лучшую подругу, дальнего родственника и на все человечество в целом. Если он вдруг существует. Хотя это явно не так. Где же перепутье? И чаши весов? Где две двери, ведущие в предписанные измерения? Блять, о чем я думаю? Это начало сумасшествия? Я никогда не верила в Бога. Всегда кривилась, когда кто-то говорил, что на его молитвы о счастливой жизни наконец-то откликнулись и подарили такую запоздалую любовь. Так почему же сейчас я жду чего-то связанного с божьим великодушием? Совершенно ничего не чувствовать — страшно. У меня нет ни рук, ни ног. Ничего нет… кроме какого-то сгустка в пустоте. Я обречена на вечность заключения в этой черноте, пустоте, холоде. Хотя я не уверена, что здесь вообще есть какая-то температура — мне нечем ее ощущать, констатировать. Тук-тук. Глухой, еле слышный стук. Теперь мне будут чудиться звуки? Мама говорила… Точно. Одно слово заставляет мысли проясниться, озариться мягким светом и теплом. Я не попрощалась с ней. Мы разговаривали больше месяца назад, и мне было некогда. Точнее, я просто не хотела ни с кем разговаривать, но почему-то ответила на ее звонок. Она рассказывала о чем-то незначительном, о бабушкином рецепте пирога с маком и курах, которые несли за раз всего одно яйцо, а потом спросила: почему мой голос такой грустный? — меня это взбесило. То, что он всегда такой по телефону, она не приняла. А я не приняла ее недоверие. И поэтому просто бросила трубку, сославшись на срочные дела. Мне было неприятно. Я ненавижу, когда ко мне лезут. Мама не понимает этого, хотя знает мое мнение. Брат в тот вечер осуждающе качал головой, когда я появлялась в его поле видимости. А мне было все равно. Но теперь это гложет. Вина обвивает, сдавливает. Она обиделась. Для нее было важно услышать мой голос, а я просто разозлилась из-за ничего. Тук-тук. Тук-тук. Этот стук отвлекает. Но в черноте ничего не разглядеть. Откуда он? Пытаюсь обернуться, вглядеться в пустоту. Тук-тук. Он похож на сердцебиение. Слабое, жалобное, умирающее. Неужели… мое сердце еще живо? Я прислушиваюсь к себе. Но до сих пор ничего не чувствую, кроме смертельного страха и горечи. Моего тела больше нет в моей власти. Я все также в непонятном месте, среди пустоты. И этот звук исходит не от меня. Тук-тук. Где-то разгорается огонь — до меня доносятся слабые волны тепла и приглушенного света. Кажется, что слышу потрескивание поленьев под языками пламени. Это разбавляет мрачную тишину. И я чувствую приятное покалывание. Что-то похожее одолевало меня вечерами, проведенными на озере перед костром и под чистым небом, усыпанном мириадами звезд. Мои замерзшие пальцы грелись от жара огня, а щеки краснели. Тук-тук. Еще этот стук похож на дождь, барабанящий по крышам ночью. Словно кричащий о своем одиночестве. Тепло разрастается. Теперь я ощущаю его каждой клеточкой… тела? Нет, я точно чувствую пальцы рук и ног! Хотя они сами неподвижны, но кожа податливо прогибается под пламенем огня, разгоняя мрак и холод. Это заставляет кровь циркулировать, бежать по венам и артериям. Мое мертвое тело оживает. Тук. Тук. Вокруг по-прежнему темнота. На языке вновь табачный дым и металлический привкус крови. По гортани медленно течет обжигающая жидкость. Солоноватая, горькая, противная. Заполняет легкие и желудок, не дает вздохнуть. Я задыхаюсь. Но ничего не могу сделать. Я обездвижена. И жар охватывает пальцы. Тук-тук. Тук. В груди начинает биться сердце. Сначала еле-еле, очень тихо, будто разведывая, но потом усиливается, крепчает. Оно кричит. Кричит о жажде жизни и заглушает чужое, глухое. Тук. Подо мной все также ничего нет. Ощущение полной невесомости — тех страшных секунд, проведенных в воздухе. Только теперь ветер не свистит в ушах, а спина не готовится принять смертельный удар. Но это длится недолго: всего какое-то жалкое мгновение. Потому что после меня закручивает в водоворот из обжигающей огнем жидкости, напряжения и дезориентации. Тук. В голову вторгается громкий детский плач, раскалывающий и парализующий. А разгоряченное тело опаляет холод. Глухой стук пропадает. В легкие врывается воздух, распределяется живительным кислородом по каждому участку кожи. Я громко дышу, сердце стучит в ушах. Все-таки жива. Пытаюсь открыть глаза, но это выходит не сразу: сначала веки долго отклеиваются друг от друга, а потом кто-то сжимает мое тело, будто крошечное, с силой прислоняя к себе. А когда глаза наконец-то открываются, я ничего не вижу. Точнее — одно размытое пятно. Господи, что происходит? Если я ударилась головой при падении и это повредило какую-то долю мозга, отвечающую за зрение, то ничего страшного, правда, только объясни, что происходит! Моргаю. Веки двигаются медленно и неохотно. Но картинка не меняется и спустя двадцатое закрытие глаз. Только среди мутного темного полотна появляются яркие, кажется, желтые цвета. Это свет фонарей? Фар машины скорой помощи, приехавшей, как всегда, с непростительным опозданием? Хотя это пятно мельтешит, словно огонь в камине. Или мое тело сотрясает судорога… Я чувствую давление со стороны спины и левой руки, кто-то продолжает сжимать меня в крепких объятьях. Вот бы это был брат… нет, тогда он видит весь ужас моего искаженного тела, со сломанной рукой, кровью на лице, разбитой головой. Он же не переносит подобное… ему сразу же становится не по себе, в крайних случаях он теряет сознание. Но если мое тело истерзано собственными сломанными костями, почему я тогда ничего не чувствую? Кроме голода и головокружения? А еще приятного тепла и чужого сбивчивого дыхания — ощущаю его левым плечом. Поворачиваю голову в сторону. Темное полотно проясняется, теперь его разбавляют светлые приглушенные тона, если это вообще можно назвать светлым. Цвета явно смешиваются, расфокусированный взгляд не может их различить. Возможно, это лицо. Но точно не брата — у него темные волосы, отросшая челка постоянно закрывает глаза, которую он не может подстричь уже месяц, а сам жалуется, что неудобно. Вот только, если это не брат, то кто? Щурю глаза, пытаюсь хоть как-то увеличить четкость. Ничего не выходит. Да и вряд ли бы вышло: в висках нет специальных колесиков, которые можно прокрутить, настраивая четкость, как в фотоаппарате. На мгновение мне становится весело, с губ даже срывается что-то похожее на смешок или, скорее, на детское улюлюканье. Это настораживает, но обдумать я не успеваю. В лицо вдруг ударяет сильный ветер, а потом раздается оглушающий взрыв. Да что происходит? Теракт? Авария? Где мой брат? Господи, ответь хоть на один вопрос! У меня появляется острое желание расплакаться, разрыдаться в голос. Но слез нет, хотя глаза начинает жечь. То ли от волны жара, внезапно накрывшей меня и человека рядом, то ли от безысходности. Я открываю рот, а после меня снова оглушает детский плач. — Чш-ш, не плачь, малышка. Я рядом. Скоро ты будешь в безопасности. Сверху раздается мягкий голос, от которого левое плечо начинает мелко вибрировать, а я снова вглядываюсь в незнакомое лицо. Эти слова озадачивают меня — они произнесены на иностранном языке, и скорее всего, каком-то азиатском. Меня нашел кто-то приезжий? Подоспел раньше брата? Бред какой-то. Но больше всего меня озадачивает то, что как только он проговаривает эту фразу, плач прекращается именно в то время, когда я закрываю рот. Нет. Не может быть. Нет, это бред. Такое бывает только в книгах. Я просто сильно ударилась головой, и теперь мозгу тяжело воспринимать информацию, она просто обрабатывается с запозданием. В голову медленно проникают посторонние звуки: глухие быстрые шаги, шум ветра, чей-то страшный рев, а еще отдаленный плач младенца. Сознание мутнеет. Как же я надеюсь, что моя догадка простая глупость воспаленного мозга, самая тупая шутка уставшего разума. Раздаются новые взрывы. Сначала три, потом еще штук десять. Крики. Звуки осыпающихся камней. Нет, это не может все происходить в центральном районе Петербурга. Никто бы не рискнул устраивать перестрелку в центре многомиллионного города. Тогда моя догадка обретает смысл. Какой? Что я переродилась младенцем в какие-то опасные времена? Типа второй мировой… но, какого черта, я не понимаю слова незнакомца — даже если бы я родилась в какой-то советской стране, то там все должны говорить на русском. Но все же, если это опустить, то получается, я родилась во время боевых действий. И сейчас меня несут в безопасное место. Но где тогда моя мать? Хочется ударить себя, хорошенько так врезать. Но мое тело стягивает какая-то ткань, не дает пошевелиться. Блять, я даже ничего не могу сделать в этом мелком детском тельце. Язык ленивой массой переваливается с одной стороны на другую, проезжается по деснам. Отвратительное ощущение. Все больше подтверждений того, что я теперь младенец… если бы у меня выбило зубы при падении, остались бы кровавые ошметки десен, углубления с порванными нервами. Но это все еще похоже на сумасшествие. Я медленно моргаю. Мутная пелена вдруг приобретает новый цвет, хотя меняется всего лишь на несколько оттенков. Возможно, это ночное небо, потому что лунный круг ярко светит на небосводе. Голова идет кругом. Я будто возвращаюсь в среднюю школу, когда у меня резко село зрение до минус пяти, и в моем мире стали существовать только цветные пятна. Но тогда я различала цвета, а сейчас — нет. Детский глаз не может сразу же видеть все то, что доступно взрослым. Или было доступно мне. — Скоро все закончится, не бойся, — шепчет мужчина, пока за его спиной рокочет еще один взрыв. Я лишь хлопаю глазами, один поворот головы в сторону забирает слишком много сил, поэтому стараюсь не двигаться. Он кладет меня на что-то твердое и уходит — слышу удаляющиеся быстрые шаги. Он оставил младенца на произвол судьбы? Однако долго ничего не происходит, поэтому я расслабляюсь, позволяю себе бездумно смотреть в небо, пока легкий ветер гуляет вокруг. Напрягаю слух, как только могу, пытаюсь разобрать смешивающиеся в один гул звуки. Один выбивается — детский плач, не принадлежащий мне. Отлично, этой ночью под звуки разрывающихся бомб разродились сразу две женщины. Пока их отцы наверняка защищают город (или где мы?), на Землю приходят чистые души, еще не знающие что такое война и смерть. Плачущего младенца кладут рядом со мной и молча уходят. Почему они перетаскивают сюда детей без матерей? И почему я раньше не замечала, насколько оглушающе кричат прям только родившиеся дети? Блять. Я только что прочувствовала весь процесс родов? И мое сознание оказалось еще в эмбрионе? Пиздец. Младенец рядом замолкает. Он тяжело дышит и двигает руками: слышу тихий шорох, именно сейчас он звучит куда громче разворачивающейся битвы. Интересно, наши матери выжили? Об этом стыдно думать. Я сразу же вспоминаю маму. Ее ямочки на щеках и веснушки. Ее мягкие рыжие волосы и красивый смех. Запах духов: такой сладковатый, зимний, с нотками персика и солнца. Мама… Она всегда готовила нам на завтрак яичницу, умудряясь не повторяться на протяжении недели и вставая вместе с нами даже когда мы были на первом курсе. Наши завтраки добавляли какого-то уюта и волшебства в оставшееся утро и день, пока за окном темнело небо. И ее шампунь, пахнущий кедровыми орехами, в сочетании с гелем для душа из облепихи… мама… почему я такая дура? Я ведь люблю тебя…, но так давно не говорила об этом. Прости. Глаза снова начинает щипать, а сердце грызет горечь. А если я ее больше не увижу? Господи, пускай она меня простит. Иногда я была такой грубой и невнимательной к ней. И понимаю я это только сейчас. И боюсь, что мы больше никогда с ней не увидимся… На меня обрушиваются все эмоции, скрываемые так долго где-то в глубине, а я… не могу дать им выплеск. Я просто заточена в теле маленького ребенка. И никто об этом не знает. Сбоку снова раздается шум, похожий на лязганье цепей. И двое голосов о чем-то спорят. Один из них — женский, слабый и печальный. Второй — мужской, решительный и надломленный. Я напрягаюсь, но не могу разобрать слов. Через мгновение воздух что-то со свистом разрезает, будто протыкает насквозь чье-то тело. До меня доносятся болезненные хрипы, горячие капли орошают лицо. — Наруто, Макото, — теперь ее голос намного ближе, — не капризничайте, ешьте побольше, растите очень сильными. Защищайте друг друга, — она говорит медленно, часто дыша. — А еще найдите себе друзей. Хотя бы одного, двух. Самых близких надежных друзей. Не надо много, — она запинается, сглатывает слезы. — И не позволяйте Джирайе научить вас плохому. И еще пусть с вами будут несколько моих советов. Не понимаю ни слова. Но по спине непроизвольно расходится дрожь. Она словно прощается, словно тоже умирает. — Наруто, Макото, в жизни вам будет грустно, будет трудно. Будет много всякого. Но все равно, вы не теряйте себя. Не забывайте, чего хотите. И тогда вы обязательно добьетесь этого, если не будете в себе сомневаться, — она замолкает. Из ее груди вырывается болезненный всхлип. — Их, конечно, больше, их много-много… бесконечно много вещей, которым бы я вас научила… я не хочу вас бросать. Я вас люблю. — Наруто, Макото, — начинает мужчина, его голос остаётся таким же надломленным, — я тоже хотел дать вам совет, да ваша мать… она такая болтушка. Все сказала.