Смерти нет

Он кружит над сожженной землей, высматривая тени среди руин. Снова набирает высоту в багряном мареве и бросает последний взгляд на мертвый город. Он уже был здесь. Вчера. Или тысячу лет назад. Он плохо различает, что было вчера, а что в прошлом году. Но он помнит, кого должен найти, и поэтому все еще вглядывается в тлеющий скелет улиц и набережных, вслушивается в треск непогасших костров и не перестает надеяться, что этот город его когда-нибудь отпустит. Он складывает крылья и пикирует вниз, к раскаленным обломкам асфальта и кирпича. Озирается по сторонам и втягивает полные легкие перегретого воздуха. Здесь, как и повсюду, пахнет лишь смертью: железом и радиацией. И никого нет. Он пробирается вперед, ступая по острым камням и кускам плит. Иногда останавливается и, задирая голову, смотрит в красную высь, и хочет позвать того, кого ищет, и силится вспомнить имя, и ничего не получается. Он не знает, как долго уже ходит здесь, когда усталость вдруг берет свое. Тогда он забирается вглубь развалин, заставляет землю остыть и скидывает с плеч мешок, который всегда носит с собой. Он бросает мешок наземь, ложится и наконец кладет голову на теплое и бесформенное. Щеку царапает, и он закрывает глаза. *** — Я боюсь этих снов, Азирафаэль. — Боишься, что они окажутся явью? Кроули задумывается. Он ведь на самом деле не знает, что страшней. И отвечает наобум, как есть: — Что однажды я не проснусь. И останусь там — навсегда. Азирафаэль качает головой. Улыбается — и в его синих глазах отражаются те Небеса, которые не ищут сражений и отмщения. Небеса, которые любят: эту планету, этот неидеальный мир, солнце, людей и даже его, Кроули. — Ты выберешься, — обещает Азирафаэль. Кроули не хочет спорить. Он знает, что оттуда — не выбраться. Что это и есть Ад, настоящий. И все равно дает себе слово: он никогда не забудет. Даже если небо упадет на Землю. — Я всегда буду с тобой, Кроули. *** Его будит утробный гул. Он вскакивает, распускает крылья и готовится защищаться — или напасть первым. Никого не видит. Закидывает мешок за спину и выбирается наружу. Прячется за стеной из металла, сплавленного с камнем, и всматривается ввысь. Вдалеке за багровой мглой вспыхивают молнии, и раскаты грома слышатся все ближе, и воздух опять насыщается смертью. Смерть эта ищет его, он чувствует ее кожей, а больше он ничего не чувствует. Он ведь даже не знает, кто победил. Или не помнит. Он пытается понять, откуда пришел вчера, и не может, и просто идет по все еще тлеющей земле туда, где нет молний. И торопится, и спешит, и взмывает вверх, в расчерченное молниями небо, — в то, что раньше было небом. На мгновение он думает, так ли это плохо — умереть, и когда его опаляет огонь, вспоминает, что знает дорогу Вниз. Это в его природе. Его собственная сила впечатывает его в землю — в то, что прячется под Землей, даже под мертвой, сожженной — и он долго не может прийти в себя и подняться. Его обступают тени. Сгорбленные, скорчившиеся, угольно-черные, они скалятся и смеются. — Я его знаю, это же… — … покажи, что там у тебя в мешке? Он вонзает клыки в горло тому, кто оказывается ближе всех. После этого его наконец оставляют в покое. Он уходит по тропе между двух кипящих рек и думает только о том, когда в следующий раз сможет выбраться Наверх, то есть на Землю. В свой мертвый город. Он должен найти того, чье имя уже не помнит. Зато он все еще помнит лицо и, если хорошо постараться, вспомнит и его голос, и этого хватит, в этот раз он успеет, найдет и закроет собой… Мысли путаются, и его снова одолевает усталость. Он устраивается между двух больших валунов, кладет свой мешок под голову. Щеку и шею привычно царапает, но он так же привычно успокаивается и мгновенно засыпает. *** — В последней битве не будет победителей. В ответ Азирафаэль лишь качает головой. — Тебе опять снился этот сон? Кроули кивает. Азирафаэль садится рядом и обнимает за плечи. — Это же всего лишь кошмар. Внутри у Кроули теплеет, и на мгновение он почти верит, что Азирафаэль прав. Что Армагеддона не будет, что мир не обречен, что у них обоих впереди целая вечность. За окном — пронизывающий ветер с Темзы, морось на тропинках в Сент-Джеймсском парке и солнце на перламутровом небе. За окном — люди, которые смеются и верят ранней весне, и не верят в конец света, и в милосердие приговоривших их к смерти Небес тоже не верят. — Я всегда буду рядом, что бы ни случилось, — в который раз обещает ему Азирафаэль. Кроули берет его за руку. Очень не хочется рушить этот момент и говорить о том, чего он боится больше всего на свете. — Если мы все-таки ошиблись, — начинает он, — я хочу умереть вместе с тобой. *** Умереть вместе, думает он, когда просыпается. Так вот как это звучит. Вместе. Умереть. Вот почему он всегда возвращается в тот мертвый город, вот почему ищет и никогда не находит, и уже не найдет, и когда он это наконец понимает, его глаза вдруг заволакивает багряной рябью и дымом. Он помнит так много. Помнит, как сверкают молнии, и как горит земля, как рушатся горы и испаряются океаны, помнит, как в одночасье погибает человечество и все, что не бессмертно, и как погибает бессмертное. Он все еще помнит лицо и не может вспомнить имя. Он думает, что если сможет заставить себя заснуть, то когда-нибудь вспомнит. Рука его снова мнет мешок, и в ладонь врезается что-то острое и колючее. Он переворачивает мешок другой стороной и ложится на него грудью, и его снова наполняет тепло, и он падает в тишину. *** — … я хочу, чтобы ты выжил. — Но я не хочу. Не такой ценой, Азирафаэль. Потому что я не боюсь умереть, — Кроули кажется, что его выворачивает наизнанку, прежде чем он находит в себе силы договорить фразу до конца. — Я боюсь забыть тебя. — Ты вспомнишь. И снова станешь собой. Даже если случится непоправимое. Даже если Господь на самом деле позволит этому миру погибнуть. Помнишь, что говорят человеческие ученые о Большом Взрыве? Может, это не прошлое, а будущее? Пройдут миллионы лет, и у людей будет другой мир, лучший, свой, принадлежащий только им самим. Мир, в котором силы Небес и Ада будут лишь легендами. — Не миллионы. Большой Взрыв? Ты серьезно? Это тринадцать миллиардов лет, Азирафаэль. Тот не успевает ответить, а Кроули продолжает и ему кажется, будто сейчас он зачитывает приговор: себе и Вселенной. — Тринадцать миллиардов лет. Ты хочешь, чтобы я ждал этого лучшего мира так долго? И зачем? Зачем мне этот лучший мир, где не будет тебя? Лучше смерть, чем это. — Смерти нет, Кроули. — Что? — Смерти нет. И я навсегда останусь с тобой. *** Он просыпается с этой фразой, застрявшей в голове. Повторяет про себя, повторяет вслух. Он все равно ничего не помнит. Он хватает мешок, прижимает его к груди, снова смеется, плачет и надрывает ткань, и белое ангельское перо, вырвавшись на свободу, взмывает вверх. Он смотрит в красное марево над головой и пытается представить, что такое миллиард лет.