Утро, письма и...счастье?

      Комната наполнена теплым мягким утренним светом; умиротворяющей безмолвной тишиной, которую он не слышал уже целую вечность. Беспечная тишина — роскошь для военного, даже в мирное время.       Кажется, подобное не может с ним происходить.       Он не может сидеть здесь, в этой комнате, где солнечные блики пляшут в светлых волосах этой девушки, сидевшей совсем рядом. Стоит только протянуть руку и можно заправить выбившуюся из прически прядь за ухо.       Он не может сидеть здесь, в этой комнате, где весь ковер устлан ее письмами. Еще нераспечатанными и с одинаковым адресатом — Гилбертом Бугенвиллея. Письмами, что нашли своего получателя только сейчас.       Он не может сидеть здесь, в этой комнате, где воздух пропитан легким ароматом свежесобранных фиалок, горячей утреней выпечки и душистого чая с пряными травами.       Он не может сидеть здесь, в этой комнате, где она поворачивается к нему, заглядывая в глаза с простым вопросом:       — Я могу прочитать это письмо?       Он не заслуживает этого. Не после того, как придумал эту глупую легенду со своей смертью, исчез из ее жизни, пусть и ради нее.       Но сердце все равно замирает от одного ее доверчивого взгляда.       Он не заслуживает ее веры.       — Если хочешь. Это твой выбор… но мне было бы интересно послушать, — отвечает тихо, и губы трогаются в легкой улыбке.       Секундное замешательство в глазах девушки после его слов настолько мгновенно, что думается — показалось.       Но Вайолет легко кивает самой себе, приняв решение, чуть сильнее сжимает бумагу, будто в волнении — а может он сам себе это придумал — и начинает читать.       Стоит только ей произнести первые слова, майор на миг даже перестает дышать. Настолько прекрасно звучит ее голос, читающий что-то кроме военного рапорта строгого и сухого. Гилберт даже не может подобрать сравнения, чтобы описать его звучание. Для него он — ветер в просторном поле, где колосится золотая рожь, смех детей, играющих в саду у каменного домика, увитого плющом, шум пенящихся волн, утренняя безмятежность и вечерняя тишина — все то, что олицетворяет для него счастье, чем является Вайолет. То, для чего он живет и борется каждый день.       Вайолет читает, и каждое произнесенное ею слово отдается внутри сожалением, виной, нежностью и теплотой. Гилберт закрывает глаз, не скрытый под повязкой, и слова, которые читает Вайолет визуализируются, словно отпечатываются на внутренней стороне век.       «Дорогой майор Гилберт, Есть новости? Как ваши дела? Где вы сейчас? Есть какие-либо трудности?»       Если бы он мог ответить…       Из новостей лишь то, что после войны он остался на службе, не ушёл в отставку. Дела? Как могут быть дела у того, кто, осознавая, что делает, обманывает самого дорого для себя человека? Вина разъедает изнутри, мысли, как яд, медленно распространяются по телу, отравляя, заставляя вновь и вновь винить, ненавидеть себя, убеждать, что так надо. А потом стараться не сорваться к ней, наплевав на все. На все барьеры, что он выставил сам.       «Ты — моя единственная трудность и единственное счастье», — отвечает, мысленно подавляя тяжелый вздох.       «Весна, лето осень и зима… Времена года приходят и уходят, но то, которое будет с вами, никак не хочет наступать. Всякий раз, когда я засыпаю, просыпаюсь, чувствую себя растерянной или иду по дороге, я ловлю себя на мысли, что ищу вашу фигуру. Я никак не могу забыть вашу внешность. Раз за разом прокручиваю воспоминания о вас в своей голове…»       Ему словно загоняют нож под рёбра.       Ее слова, полные искренней надежды, тихого одиночества и безмолвной тоски, причиняют почти физическую боль.       «Раньше я не могла вас понять. Не могла понять, как вы себя чувствуете. Но благодаря жизни, что вы мне подарили, я начала понимать вас хоть и немного. Через госрайтинг и людей, которых встретила».       «Может, все было и не зря?» — мелькает в голове жалкая мысль, словно он старается себя оправдать.       Но Вайолет действительно многое узнала, научилась писать такие красивые письма, описывать самые сложные эмоции простыми понятными словами.       И в душе разливается теплота, приглушая боль. Неужели она хотела не только увидеть, быть рядом, но и понять? Узнать?       Поток нахлынувших светлых чувств накрывает Гилберта с головой, окутывая нежностью к невероятной девушке.       «И вас действительно больше нет? Я так много путешествовала по миру, была во многих странах. Но вас не было ни в одной из них. Я не нашла вас, но все еще ищу. Я верю, что вы живы. Поэтому я буду жить, жить и жить еще, ведь никто не знает сколько еще нам отведено.»       Слова вышибают весь воздух из легких. Сколько же боли он ей причинил своим решением? Искупает ли эту боль ее новая жизнь? Приобретенные знания?       «И если я вас снова встречу, то хочу сказать, что фразу «я люблю тебя» я начала понимать».       Гилберт распахивает свой единственный здоровый глаз, удивленно глядя на девушку.       Мир в одно мгновение сужается только до них, и Гилберт тонет в ее глазах. И не задумываясь о том, что делает, притягивает Вайолет к себе, крепко сжимая в объятиях. Как тогда, когда впервые встретил ее, когда ему отдали ее как оружие… Только вот сейчас многое изменилось. Вайолет стала старше, узнала жизнь за пределами поля боя, без пропитанного порохом воздуха, без оглушительных взрывов, без крови.       Он обнимает ее еще сильнее и шепчет едва различимо:       — Прости.       — За что вы просите прощения? Я не понимаю…       С губ же Гилберта срывается тихий смешок, и он отпускает Вайолет, но расстояние между ними всего несколько миллиметров. Он аккуратно и нерешительно подносит здоровую руку к ее лицу, касается такой нежной кожи и совсем легко поглаживает ее большим пальцем.       — Обещаю, больше я тебя не оставлю одну.

Никогда.