siesta

Неаполитанская погода как всегда радовала: светило солнце, разогревая воздух до едва пригодных для дыхания температур, а на небе не было ни облачка, которое позволило хотя бы на секунду расслабиться и насладиться тенью. Миста говорил, что в такую погоду нельзя работать, а можно лишь отдыхать, намекая боссу всея Passione о том, что неплохо было бы отправиться на побережье, раскинувшееся буквально у их ног. Джованна всегда отпускал своих подопечных, если позволяла работа, но сам оставался в душном офисе, чувствуя на своих плечах тяжесть ответственности, присущую боссу мафии, что придавливала его к дубовому письменному столу, оставшемуся еще от Дьяволо. Но не он один оставался в душном особняке. Стоило пройти каких-то пару метров по коридору и заглянуть за запертую дверь, как можно было обнаружить Фуго, неизменно корпевшего над бумагами. Сейчас его доселе сомнительное чувство вкуса служило лишь на пользу: он был самым приспособленным из всех приближенных Джорно к испепеляющей духоте. Но это все еще нельзя было назвать достойной причиной променять отдых на море на разбор сотен отчетов и приведение их в божеский, читабельный вид. Любой другой на его месте давно бы решил сбежать от изматывающей работы. Были ли тому причины? Естественно. Во-первых, Паннакотта до сих пор чувствовал себя виноватым за то, что посмел сбежать, не веря в своих же друзей. И, хоть и кончилось все хорошо и его уже давно все простили, забыв те времена, как страшный сон, Фуго не мог оставить себя в покое, забирая на себя все больше и больше дел. Все, что ему хотелось сейчас — это быть полезным, дабы наконец-то отпустить свои грехи. Но, как бы не нахваливал его Джорно, юноша едва ли мог поверить в то, что он хоть каплю загладил свою вину. Последующие же две причины носили куда более личный характер. Первая из них состояла в том, что ему хотелось быть ближе к боссу. Иррациональное желание близости, желание слышать его голос и смотреть на него хотя бы украдкой приносило радость израненному сердцу Фуго. Он понимал, что это неправильно и явно негативно влияет как на его состояние, так и на рабочий процесс. Но едва ли он мог с собой что-то сделать. Он был зависим от одного лишь образа Джованны. От его рук, до которых ему позволяют дотронуться при приветствии, от его взгляда, уставшего, но чуть заметно игривого, от его сладкого запаха, словно он был соткан из одних лишь душистых цветов. Паннакотта ненавидел себя за это еще больше, но каждый раз, перед сном, воспроизводил в своей памяти сей благоговейный лик. И из-за этого любая поездка на море без Джорно быстро теряла свой смысл. Вторая же причина состояла в том, что работа позволяла отвлечься от деструктивных мыслей, что обитали в его голове. Ведь едва ли зависимость могла пройти бесследно, не так ли? Все начиналось невинно: Фуго представлял, как он держит Джорно за руку. Когда-то давно ему было достаточно этого для смущения, ведь тогда любое касание казалось постыдным. После руки Джованны гладили его талию, водили по голой груди, скользили по ключицам, ногтями оставляя на них неглубокие отметины. Вслед за руками появились губы и зубы, то влажно целующие солоноватую кожу, то оставляющие алые отметины засосов и укусов. В голове Паннакотты проскальзывали мысли о том, что эти лиловые россыпи были словно метки принадлежности, как будто сам Джорно присваивает себе Фуго, и бедный юноша, представляя это в реальности, закусывал губы. Ведь он хотел этого. Хотел, чтобы его босс в запале страсти шептал, что Паннакотта лишь его, после спускаясь вниз поцелуями по шее. Но сейчас Фуго сковывают, заставляя краснеть и ерзать на стуле, мысли о том, как Джорно берет его на столе в своем кабинете. Паннакотта противится этим мыслям, стараясь в своей голове представить холодный взгляд Джованны, не выражающий ничего. Каждый раз он пытается сделать так, что боссу в его подсознании не нравится то, что происходит между ними и что это чуть ли не сродни насилию, но мечты берут свое и Фуго буквально слышит, как со столь желанных губ срывается «люблю». Бумаги рассыпаются на столе, а юноша смотрит на плотно закрытую дверь, стараясь охладить свой разум. Это лишь глупые фантазии, которые не станут реальностью даже в самых диких вселенных. Фуго лишь офисная крыса, годная для разборки бумажек и устранения людей с особой жестокостью. Фуго не создан для того, чтобы его любили. Фуго вовсе не создан для того, чтобы до него дотрагивался Джорно Джованна. Паннакотта попытался встать, дабы дойти до туалета, чтобы умыться и привести себя в порядок. Все же, работать со стояком было отвратительно глупой идеей, и для понимания этого даже не надо было иметь IQ равное ста пятидесяти двум. Фуго расправился со своей проблемой довольно быстро: не то, чтобы он любил трогать себя, но в данный момент ему надо было вернуться к работе как можно быстрее. Вернуться, чтобы тут же утонуть, думая о вездесущих пальцах своего босса. Он умылся и, куда более свежий, вышел из уборной только для того, чтобы наткнуться на Джорно в коридоре. Он был одет в сделанный специально для него черный костюм, мягко облегающий его худощавую фигуру. Неизменный вырез на груди все еще приковывал к себе взгляд (или просто сам Фуго не мог посмотреть боссу в глаза), а иссиня черный вступал в идеальный контраст с его светлыми и чистыми чертами лица. — Фуго? Я думал, ты поехал с остальными на пляж, — удивленно произнес Джорно, смотря на выползающего из туалета юношу. — Нет. Я не особый фанат находиться под палящим солнцем, — парировал Фуго. — Но вот тебе бы не помешал отдых. Может, поедешь, пока не слишком поздно? — Я не хочу. Но и ты работаешь не покладая рук. Мне скоро придется тебя насильно заставлять отдыхать, — Джованна мягко улыбнулся, отчего все нутро Паннакотты буквально вывернулось наружу. — Кто тогда прикажет отдыхать тебе? Джорно непонимающе моргнул, вскинув брови, и после, всего на секунду, на его лице взыграла хитрющая ухмылка, тут же сменившись привычной улыбкой. — Если хочешь, сделаем сегодня для нас двоих выходной. Если у тебя, конечно, не осталось ничего срочного. Возьмем кофе и мороженое, посидим дома и просто поболтаем. Если можно назвать такое отдыхом, — Джованна улыбнулся, протягивая Фуго руку. Тот чуть замешкался, но вложил чистую ладонь в рукопожатие, дабы оказаться втянутым в продолжительную сиесту. Через полчаса они вернулись в офис, все потные и красные, держа в руках запотевшие стаканчики айс-кофе и мороженого в цветастой упаковке. У Джорно неизменно было шоколадное, а Фуго же, вопреки ожиданиям, выбрал карамельное. Сейчас они сидели на небольшом кожаном диване, что стоял в гостиной, перед распахнутыми дверями, ведущими в сад. Это было любимым местом отдыха Джованны: уединенное и тихое, оно будто лечило его уставшую душу, когда совсем становилось невмоготу. Паннакотта был здесь впервые. Для него эта комната была чем-то сродни тайных покоев Джорно, вход в которые был разрешен лишь приближенным, и юноша был рад оказаться чуточку ближе к солнцу, что сейчас улыбалось, уничтожая шоколадный десерт. — Фуго, ты…испачкался.— Джорно закусил губу, смотря куда-то в лицо Фуго. Тот напрягся и дернулся, пытаясь найти предательский кусочек подтаявшего мороженого, который позорит его внешний вид перед боссом. Но как только ладонь Паннакотты оказалась в непосредственной близости от того, чтобы стереть с губ сладкое пятно, то он почувствовал, что его рука не может двинуться — ее крепко держал Джорно, немигающим взглядом смотря прямо в глаза Фуго. Юноша сжался, когда Джованна приблизился так близко, что на его идеальном лице можно было заметить даже самые маленькие признаки усталости, которые едва ли было видно издалека. Паннакотта почувствовал горячее, сбившееся и нервное дыхание юноши на своей коже и покрылся мурашками, лишь догадываясь, что может произойти дальше. — Я могу? — услышал юноша, не ожидая, что кто-то будет спрашивать его согласия. Он кивнул. Он мог позволить делать Джорно с собой что угодно: если ему захочется его пристрелить, он с покорным лицом повинуется; если ему захочется попробовать на нем пытки для врагов семьи, то пускай; если Джованна хочет единожды расслабиться, то он не будет в силах ему помешать. Джорно едва заметно улыбнулся, и Фуго почувствовал, как мягкие губы коснулись его собственных, сухих и потресканных. От неожиданности он чуть не отпрянул, но почувствовал, что руки босса не хотят, чтобы тот отдалялся. Джованна хочет, чтобы ему отвечали, и Паннакотта не может не повиноваться, несмотря на непривычную влагу и жар чужого дыхания. Отдавая себя всего в этот поцелуй, он не замечает, как наглеет, обнимая Джорно за шею и прижимаясь крепче, настолько, что он чувствует тепло босса через одежду. Фуго хочется выть, когда юноша разрывает поцелуй. Они оба почти не могли дышать, но Паннакотте мало, ужасно мало. Он панически боится, что это был первый и единственный раз, аттракцион невиданной щедрости для его жалкой душонки, но вскоре юноша чувствует, как влажные губы касаются его шеи, оставляя влажные следы под челюстью и уходя вниз, утыкаясь носом в ямочки ключиц. Тонкие пальцы Джованны пропадают в грубых дырах пиджака Фуго, сжимая его худощавую талию. Тот дергается, не ожидая касаний холодных рук, но не предпринимает ничего, чтобы их остановить. Лишь только тихий вздох срывается с его губ, который заставляет Джорно поднять голову и заглянуть Паннакотте прямо в глаза. Они замирают на пару секунд, не зная, что делать. Фуго хочет поцеловать его вновь, но вместо этого лишь стыдливо отводит взгляд; ему не дают этого сделать, беря за подбородок и заставляя тонуть в изумрудных глазах солнца всея Италии. Паннакотту целуют, более страстно и осознанно. Теплые руки блуждают по телу, задерживаясь на секунду на единственной пуговице, что держит зеленый пиджак, больше похожий на лохмотья, вместе. Джованна будто ждет, что юноша его остановит, но этого не происходит, и за долю секунды пуговица становится свободной от петли, открывая боссу мафии доступ к впалому животу и груди юноши, которые на данный момент переданы ему в собственность. Фуго проводит ладонью по груди Джорно, чувствуя, как кожаный блестящий материал плотно облегает ее, отчего он чувствует подушечками пальцев каждый выпирающий мускул, каждое выпирающее ребро. Его босс очень худой и изящный, но отчего-то одного его появления достаточно, чтобы в комнате повис легкий холодок ужаса и благоговения. Сейчас же между ними лишь жар, плавящий здравый смысл их обоих. Паннакотта находит язычок молнии и одним движением расстегивает ее, разрывая поцелуй лишь чтобы увидеть то тело, что он представлял в своих постыдных мечтах, а после прильнуть к розовой коже, целуя ее и облизывая, надеясь лишь на милость Джорно, что сейчас сжимает спинку дивана, дабы не рухнуть на него плашмя. Фуго проводит кончиком языка вокруг набухшего соска, поднимая взгляд вверх, боясь увидеть на нем выражение, полное отвращения. Но вместо этого на обычно спокойном и идеальном лице отражается возбуждение и наслаждение, которое доселе Паннакотте не удавалось уловить. Он закрывает глаза и продолжает, на сей раз кусая и посасывая, чувствуя, как юноша под ним напрягается и замирает, в последствии издавая на выдохе стон, который едва ли можно услышать. Фуго впервые в жизни чувствует сам за себя гордость. Джованна наматывает на руку синий галстук, принтованный клубникой, и резко тянет вверх, заставляя Паннакотту с тихим вскриком подняться. Юноша на секунду пугается, видя лицо босса, но вскоре понимает, что брови сдвинуты к переносице не из-за того, что он злится на то, что Фуго превысил полномочия; это желание, которое для Джорно доселе было под запретом. Он впивается Паннакотте в губы, отчего двое едва ли не стукаются зубами. Юноша едва ли успевает ответить, когда его резко опрокидывают на спину и он оказывается на ложе из подушек, над которым, словно балдахин, возвышается самый красивый мужчина на свете — Джорно Джованна. Но идеальная прическа растрепана, даже идеальные завитки на голове оказались распущены, отчего спускались вниз золотыми лентами, касаясь щек Паннакотты. Коса уже почти распущена, вся в торчащих прядях, что выбиваются из общей картины, но отчего-то этот раскрасневшийся и тяжело дышащий Джорно кажется еще лучше, по крайней мере в воспаленном мире Фуго. Паннакотта протягивает руки и прижимает к себе юношу за шею, целуя контрастно нежно, словно он не умеет по-другому. Он каждый раз удивляется тому, что поцелуи влажные и горячие, что губы Джорно мягкие и ухоженные, что сам он сейчас ему отвечает, вжимаясь в голую, чуть влажную от поцелуев, грудь своей, чувствуя, как по телу пробегают мурашки. Паннакотта думает, что целовался бы с Джованной вечность, но тот отдаляется под ворчание Фуго. Он сползает с дивана чуть вниз, оказываясь на коленях. Он проводит ладонью по животу, ощущая, как тот напрягается от касаний, и ухмыляется. Пальцы Джорно поддевают ремень и расстегивают его. Казалось бы, осталось совсем чуть, лишь одна пуговица и Фуго уже чуть ли не кусает до крови губы в ожидании, но юноша, усмехаясь, мягко сжимает пах Паннакотты, нащупывая ствол члена и проводя по нему вместе со слоем ткани, заставляя громкий стон сорваться с губ. Фуго выгибается, пытаясь прижаться к руке ближе, и Джорно с удовольствием продолжает свою пытку еще несколько секунд, наблюдая за тем, как его подчиненный вздрагивает и стонет каждый раз, как ладонь возобновляет движение. Юноша молит «пожалуйста», замирая в неестественной позе, проваливаясь в попытках сдержать желание, чтобы его наконец-то раздели и взяли, но едва ли Джованна будет кого-либо слушать. Он опускается ниже и раздвигает ноги юноши шире. Он припадает к бедрам Фуго, что виднеются через дыры его костюма. Джорно проводит по ним кончиком языка, чувствуя, как под ним сжимаются мышцы и Паннакотта рефлекторно пытается сомкнуть ноги вновь, но ему никто не даст это сделать. Юноша прикусывает кожу, оставляя алеющие следы, а после целует, отчего в пустой комнате эхом раздается звонкий чмок. Кажется, от одного звука Фуго вздрагивает и ласкает слух Джованны своим «Джорно, молю», что прерывается стонами, которые юноша не в силах сдержать. Джорно отрывается, облизываясь, лишь только когда его подчиненный доведен до исступления настолько, что пытается извернуться так, чтобы доставить себе удовольствие трением об ткань. Джорно хмурится от таких несанкционированных действий и легким движением снимает с Паннакотты штаны вместе с тонкими черными стрингами, оставляя того полностью обнаженным. Фуго пунцовеет вновь, от самых ушей до основания шеи. Его кадык ходит от нервов вверх-вниз, а сам он замирает, следя за взглядом Джованны, боясь в нем увидеть что-то, в чем можно считать неприязнь. Но вместо этого на него смотрят с некой благоговейной радостью, удовольствием, не отрывая и отводя глаз. Фуго хочется, чтобы ему нравилось его тело. Фуго хочется, чтобы Джорно смотрел только на него. Джованна проводит рукой по члену Паннакотты, отодвигая крайнюю плоть. Он надавливает на головку, внимательно следя за реакцией подчиненного, что кусает губы и пытается скрыть лицо в куче подушек, сваленных на диване. Юноша останавливается, замирает, командует «прекрати» и не двигается до самого того момента, когда Фуго не открывает ему свое красное лицо и слезящиеся от удовольствия и ощущения нереальности, глаза. Джорно проводит рукой вниз по стволу, затем вверх, медленно, будто издеваясь над Паннакоттой, слушая его сдавленные стоны и явные попытки закрыть лицо от стыда. Но когда Джорно вдруг проводит языком по члену, то он буквально ощущает кожей, как на него в шоке уставились. Юноше нравится чувствовать этот взгляд, нравится слышать, как за ним следует протяжный стон, что пробивается сквозь стиснутые зубы. Он увлекается, берет в рот головку, легко посасывая ее, закрывая глаза, но вскоре останавливается, чувствуя, как под ним сжимается Фуго. Он отрывается, целует Паннакотту в лоб и куда-то уходит. Фуго ерзает на диване. Ему холодно и мокро, а еще до дрожи страшно. Ему чудится, что Джорно решил его оставить вот так, одного на диване, раздетого и возбужденного, ожидая чего-то из ряда вон. В мыслях Паннакотты юноша не возвращается, он просто уходит до самого того момента, когда в гостиную не ворвутся все обитатели дома, готовые линчевать его насмешками. Но Джованна возвращается буквально через минуту, уже полностью голый и с флаконом смазки в руке. Фуго расслабляется, но лишь на секунду. К нему полностью пришло осознание, что сейчас у него действительно будет секс с его собственным боссом. Джорно устраивается меж ног Фуго вновь, выдавливая на руку приличное количество прозрачной массы. Свободной ладонью он берет Паннакотту за руку, переплетая пальцы, смотрит как-то странно нежно и просит потерпеть, медленно начав вводить палец в юношу. Ему не то, чтобы сильно больно, ему неприятно и весь таз горит от ощущения излишней наполненности. Рефлекторно Фуго сжимается весь, кряхтя, но от этого он лишь больше чувствует внутри себя палец. Он кусает губы, почти что до крови, смотря в бок, куда-нибудь, но только не на Джорно, чей взгляд он назвал бы, если бы имел наглость, каким-то влюбленным. Джованна приподнимается, целует Фуго в плечо, а после выше, прикусывая ключицы, зализывая места укусов. Он касается губ юноши своими, когда вводит второй палец. В поцелуе пропадает протест, а вместе с ним лишь нарастает напряжение. Джорно отстраняется лишь на секунду, просит расслабиться и начинает методично растягивать, отчего Паннакотте хочется умереть от неприятных ощущений. Он чувствует, как Джованна разводит пальцы внутри, отчего по всему телу проходит мелкая дрожь и юноше не остается ничего, кроме как терпеть и ждать, пока боль отойдет на второй план. Джорно, чувствуя, как нутро Фуго сжимается, сводит пальцы вместе и аккуратно, с минимальной амплитудой, начинает двигать ими внутри. Паннакотта сопит, кусая губы. Он жмурится, ощущая, как пальцы вновь расходятся внутри него, но теперь он едва ли чувствует боль, хоть и не может открыть глаза и увидеть тот затуманенный взгляд обычно безразличного Джованны. Вскоре тот решает, что достаточно. Теплая рука вдруг исчезает и все, чего хочет Паннакотта — это чтобы в него наконец-то вошли, сделав хотя бы на несколько минут, но полностью своим. Желание юноши исполняется быстро. Горячий член Джорно давит на кольцо мышц и вскоре он оказывается внутри, прижавшись своими бедрами к его. Фуго кажется, что его разрывает на мелкие части: все-таки пенис оказывается куда толще пальцев. Он царапает кожаную обивку ногтями, понимая, что наверняка только что испортил ее, он сжимается и скрючивается от боли, несмотря на то, что его лицо и шею сейчас обсыпают мелкими, едва ощутимыми поцелуями и успокаивающим шепотом. Паннакотте больно, невыносимо больно, он хочет прекратить и сбежать, думая, что в сексе ничего приятного нет. Но Джованна настойчиво просит подождать и юноша повинуется, чувствуя, как со временем разрывающая боль уходит на второй план, оставляя главенствовать ощущение наполненности, которое сменяется тем, что Джованна начинает медленно двигаться. Сначала неуверенно и медленно, останавливаясь каждый раз, когда Паннакотта вздрогнет. Со временем же Джорно набирает темп, двигаясь рывками и быстро оказываясь глубоко внутри Фуго, заставляя стоны срываться с его губ. Они ласкают его слух даже тогда, когда юноша не выдерживает и закрывает свой рот, дабы не было слышно всем в округе, как ему хорошо, когда с ним занимается сексом его собственный босс. Его мозг впервые за всю жизнь находится на грани отключки. Он рефлекторно прижимается к Джорно, совершенно не думая, как именно он его касается и где. Ему просто хочет быть ближе, захлебываясь в удовольствии от его резких и глубоких движений. Губы Джорно рыщут по груди и шее, оставляя мелкие, едва заметные засосы, пока Фуго приподнимает бедра, стараясь почувствовать член еще глубже. Его руки, доселе гладящие Джованну по спине, вдруг будто сами по себе сгибаются в локтях, и тот падает Паннакотте на грудь, оказываясь прижат к нему вплотную. Они замирают на долю секунды, смотря друг на друга расфокусированным взглядом, и целуются, едва ли имея дыхание в запасе. Паннакотта впервые чувствует себя столь прекрасно, столь нужно и полно от жара их тел, что ему не хочется, чтобы это когда-либо кончалось. Но его вдруг смущает такая уверенность действий Джорно и до его мозга доходит одна простая истина. Он не первый. Он не первый и наверняка не последний, с кем его босс захочет провести вот так очередную сиесту. И если еще несколько минут назад его это полностью устраивало, то сейчас его это злит, его это бесит до чертиков, отчего хочется делать больно и кричать. Но едва ли с его губ может сорваться крик, когда Джованна толкается все глубже, задевая простату, отчего аж мутнеет в глазах. Паннакотта чувствует себя странно, в этой причудливой смеси возбуждения, ненависти и удовольствия, в которой едва ли возможно не потеряться. Он обхватывает спину Джорно, чувствуя, как его руки слабеют, но он не сдается, цепляясь ногтями за спину, царапая ее. Юноша движется бедрами навстречу движениям босса, как-то яростно, как-то быстро и рвано, будто специально желая, чтобы Джованна быстрее кончил. Но вопреки стараниям, его босс лишь наращивает темп, делая существование Фуго и вовсе невыносимой пыткой наслаждением. Паннакотта рычит, прижимая к себе Джорно, что, кажется, едва ли издает какие-то звуки, кроме сопения и тихих, едва слышных стонов. Он утыкается ему в основание шеи, вдыхая терпкий запах пота, кусая его ключицы и шею. Кусая больно, настолько, что сам Джорно начинает рычать и входить глубже, отчего Фуго и вовсе теряет возможность дышать. Из последних сил, Паннакотта проводит языком по шее Джованны, словно вампир, ищущий место, откуда можно испить крови. Он останавливается под ключицей и оставляет неровный засос, превращающийся в укус в тот момент, когда его начинает трясти, а сам он кончает, пачкая не только себя и диван, но и Джорно. Фуго чувствует себя выдохшимся, если не мертвым, когда в него эякулирует Джованна. Сначала он хочет возмутиться и взбеситься, но вскоре успокаивается, ощущая, как обычно холодные руки его обнимают и их хозяин устраивается на диване рядом, кладя голову на плечо. Паннакотта довольно долго молчит, пытаясь подобрать слова. Не то, чтобы он не знает, что хочет сказать, скорее, слова утекают из его ослабшего разума, да и сам он едва ли борется с негой и сном. Он поворачивается к Джорно лицом, неловко прижимается к нему, боясь, что нельзя, что его оттолкнут, но юноша прижимает его к себе крепче, устраивая голову Фуго у себя на плече. — Джорно, слушай…— произносит Паннакотта едва слышно. — Я понимаю, что мой вопрос навряд ли…уместен, но я бы хотел спросить сразу, чтобы избежать недоразумений. Джованна, до этого поглаживающий плечо юноши, вздохнул. Протокольная речь его подчиненного не сулила ничего хорошего, но ему оставалось лишь кивнуть. Фуго прокашлялся, прежде чем начать. — Просто хочу узнать было ли это…ситуацией на один раз? Если что, я, естественно, ни к чему тебя не обязываю, просто, чтобы я не возомнил чего. Джорно оперся на локоть, смотря на румяное лицо Паннакотты. Его тонкие светлые брови сдвинулись к переносице, отчего юноша уже приготовился слушать, насколько он был глуп, что даже посмел задать такой вопрос. — А как ты хочешь сам? Этот вопрос ввел Фуго в ступор. Казалось, за всю свою жизнь это был тот вопрос, который он слышал реже всего в своей жизни. — Я…Я сделаю так, как ты скажешь, ты это знаешь. — А я сделаю так, как скажешь ты, Паннакотта. Я хочу знать, что хочешь после произошедшего ты и только ты, — Джорно погладил его большим пальцем по щеке, смотря как-то нежно, так, как Фуго доселе не видел, — Так что, пожалуйста, ответь. Юноша замешкался. Он знал, чего он хочет в действительности, но понимал, что вряд ли это одобрит Джорно. Вряд ли их вид деятельности позволит, даже если его босс не против. И даже сам здравый смысл кричал о том, что стоит соврать, скрыть истинные желания во благо будущего. Но едва Паннакотта открыл рот, он понял, что обезоружен под честным и открытым взглядом Джованны. — Я не хочу, чтобы это было…на один раз. Я хочу, чтобы это было дольше. Я чувствую себя рядом с тобой куда более счастливым, Джорно, — почти шепотом произнес Фуго, понимая, что задыхается. Но это не мешало ему быть втянутым в поцелуй, под глухие крики Наранчи, оповещающие о том, что вся команда вернулась с пляжа.