Beautiful crime

When the sun sets we're both the same Half in the shadows Half burned in flames

       Дверь резко распахнулась. Длинный тёмный коридор пронзила полоса яркого дневного света, в котором хрупкая фигурка с медными кудрями практически тонула. Подсвечиваемые солнцем, ее рыжеватые волосы были похожи на свечное пламя или даже на нимб.        Слепящий прямоугольный отблеск, устилавший пол, пересекала кривая, непропорционально вытянутая и словно чуждая девушке тень. Дверь захлопнулась. С резким скрипучим ударом коридор снова поглотил мрак.        Короткий взмах палочкой, и вдоль потолка и стен вспыхнули уже настоящие огоньки-свечи в парящих по воздуху старинных канделябрах. Все знакомые Джинни подмечали старомодность ее вкусов, на что та привыкла лишь пожимать плечами и ссылаться на «экзотику и романтизм» прошлых веков.        — Гарри? Я дома, дорогой, — отсветы пламени невесомо скользили по её низенькому тонкому силуэту, пока она быстрым уверенным шагом проходила по коридору в малую залу. Остановившись перед смирно стоящими плечиками, Джинни сняла свою тёмную мантию и небрежно накинула её на них.        Изящные туфли на устойчивом, стильном каблуке были неприязненно сдёрнуты с ног и при этом до нелепости аккуратно поставлены в угол. Помогая хозяйке разуться, плечики с мантией услужливо наклонились, охотно подставляясь под маленькую руку в качестве опоры. От Гарри же эта штука всегда убегала, и кроме как «чёртовой вешалкой» Поттер её называть наотрез отказывался, хотя Джинни и запрещала ему чертыхаться.        — Ты не представляешь, что за маги сидят в отделе. Мордред знает, что это такое! Магглы с палочками. Абсурдно! — Джинни со вздохом махнула рукой, чтобы раздвинуть тяжёлые, отливающие серебром шторы. — А ты в свой выходной, как я вижу, сидишь себе в темноте. Что бы об этом сказали твои друзья, м? Не ты ли вчера так рвался с ними увидеться?        Она усмехнулась, подошла к резному зеркалу и начала, слегка поморщившись, вытаскивать из волос шпильки, распуская элегантную причёску. Палочкой делать это было больно — приходилось вручную. В дневном свете, льющемся сквозь мутноватые окна, на бледной молочной коже девушки отчётливо виднелись тёмные вкрапления веснушек, больше напоминавшие россыпи мелких родинок. Гарри шутил, что на вкус они были похожи на корицу, и каждый раз Джинни, думавшей об этом, хотелось закатить глаза.        Покончив с причёской, она окинула взглядом недружелюбные стены с висевшим на них хламом и задумчиво прислушалась. В доме было тихо, но в отдалении журчала вода. Направляясь в ванную, она надеялась застать там именно Гарри, а не сбрендившего домовика, как иногда случалось.        — Гарри? Ты там, милый? — Джинни толкнула дверь и замерла. Её муж, никак не реагируя на чужое присутствие, стоял к ней спиной, опустив голову. Рубашки на нём не было, но из раковины подобно руке мертвеца свисал мокрый манжет. Джинни осторожно подошла ближе.        С остекленевшим взглядом Поттер тёр руками светло-серую ткань, на которой проступали алым следы крови. Материя в воде причудливо извивалась, и пятно казалось огромным распустившимся цветком, мыльным и горячим — пар из раковины застилал пространство ванной душным туманом.        — Гарри? — Джинни дотронулась до Поттерова плеча, тот вздрогнул. — Гарри, дорогой, что случилось? Гарри, чья это кровь?        Услышав последнее слово, он, казалось, затрясся и стал тереть рубашку ещё яростнее. Джинни потянулась к крану и выключила воду. Демонстративно вытащив палочку, она сделала лёгкое движение кистью, и кровавые пятна растворились сами по себе. Поттер всё ещё не реагировал, вцепившись в мокрую ткань, по которой стали растекаться новые подтёки — свежей крови с распаренных и чудовищно растёртых ладоней Гарри.        Джинни цокнула, подошла вплотную и попыталась разжать его сомкнутые ладони. Поттер подчинился не сразу, но, в конце концов, отпустил тряпку. Его руки безвольно повисли, являя собой жуткое зрелище — на коже красных, опухших ладоней появилось несколько плешей.        — Милый, пойдём, — она взяла мужа под руку и повела его, безвольного, подальше от ванной, — всё в порядке. По крайней мере, никаких причин забывать, что ты маг, — она сдержанно хихикнула, позабавленная происходящим. Ответ застрял у Гарри в горле неразборчивым бульканьем.        Проходя мимо портрета Вальбурги, Джинни хотела было свернуть в сторону гостиной, но вовремя заглянула в дверной проём, чтобы заметить растянутые на полу маленькие костлявые ножки, выглядывающие из-под наволочки. Измазанные в крови.        Вытянув шею, она окинула взглядом распластанного в алой луже Кричера, из груди которого торчал её любимый кухонный нож для рыбы.        Хмыкнув своим мыслям, Джинни подтолкнула Гарри в противоположную сторону — на кухню. Там она отодвинула стул, посадила на него всё ещё не реагирующее тело, присела перед ним на корточки и хотела уже взять за руку, но вспомнила о ранах. Вздохнув, она встала и, открыв один из деревянных шкафчиков, достала аптечку. Магическую.        Вернувшись, Джинни словила на себе безжизненный, но уже куда более осмысленный взгляд. Она тянулась за бинтами, когда Гарри крепко перехватил её руку, сжимая до синяков:        — Не надо, — его голос был хриплым и одновременно непривычно высоким, слёзно дрожащим. В глазах Поттера читалась просьба или даже мольба, но блёклая и пустая, особенно на фоне того, каким выразительным был обычно взгляд Гарри. Сам он казался чрезвычайно бледным даже по сравнению с Джинни; Гарри дрожал и горбился. Бескровные обкусанные губы тряслись, а их их уголка тянулась блестящая красная ниточка слюны.        — Почему, милый? — она аккуратно накрыла его сжатую ладонь своей второй рукой, без доли брезгливости пачкая её в крови. — Твои руки, посмотри на них. Надо залечить.        Он сжал челюсти и отвёл взгляд, в то время как захват на её запястье стал ещё крепче, а нежная девичая кожа под его рукой уже собралась уродливыми, неестественными складками.        Джинни не морщилась и не реагировала, сосредоточенно уставившись в глаза мужа. Тот буквально выплюнул:        — Они заслужили это, я заслужил это, — он зажмурился, сморщился и тяжко прерывисто всхлипнул, нелепо открывая рот, но при этом практически не разжимая судорогой сведённых челюстей, словно не давая сотрясающим глотку рыданиям просочиться через них наружу. В свете канделябра влага на ресницах Гарри отливала почти кровяным оранжевым, а из-за гротескной игры теней казалось, что он жмурился с такой силой, будто пытался веками раздавить глазные яблоки.        В какой-то момент он, захлебнувшись, вдохнул, разжимая зубы, но, подавившись комом в глотке, всхлипнул снова. И снова. И снова. Сжимаясь и обхватывая свои рёбра руками, он — Джинни знала — думал в припадке о том, чтобы порвать кожу на груди и пролезть пальцами между прутьев рёбер, сжимая лёгкие и душа в своём теле любой намёк на судорогу. Не обращая внимания на боль, радуясь ей, он стискивал собственные руки, дёрганными движениями поочерёдно оставляя поверх отвратительных мозолей всё новые и новые борозды ран и отрывая остатки ранее слезшей кожи.        Казалось, в конце концов Гарри стало мало этих ощущений, и тогда он начал царапать своё лицо, плечи, шею. Размазывая слёзы по лицу, Поттер невольно напомнил Джинни ребёнка: глупого, беспомощного и жалкого. Это сравнение вызвало в ней смешанные чувства, одно из которых заставило её протянуть вперёд руку — ту самую, с оставленными Гарри на запястье синяками — и запустить её в лохматые тёмные волосы, массируя кожу и неторопливо пропуская пряди сквозь пальцы.        — Джин, моя Джин, — Гарри уткнулся лицом в окровавленные руки, уже какое-то время безуспешно вдавливающие виски в черепную коробку, — Джинни, милая Джинни, я... я...        Он снова помотал головой и затрясся, издав нечто вроде судорожного рыка:        — Джинни, я хочу содрать свою кожу!!! — ревущие слова эхом разнеслись по пустынным коридорам.        — Тш-ш-ш, тише, милый, — ещё пара настойчивых гладящих движений руки заставила его затихнуть, — всё в порядке, всё хорошо, слышишь? Ты не виноват, ты ни в чём не виноват.        Она всё-таки взяла бинты и принялась заматывать руки Гарри, перед этим палочкой очистив их от засохшей крови и висящих лоскутов старой кожи. Новая же повреждённая, ошпаренная и изодранная кожа пузырилась и липко блестела. Аккуратными монотонными движениями Джинни закрывала раны, приговаривая тихо, что Гарри не за что винить себя и что ему не нужно никакого наказания.        Он ничего не сделал.        Он получил достаточно.        Тот потянулся рукой к её запястью и аккуратно коснулся кончиками пальцев сине-зелёного ободка, уже проступившего на тонкой коже.        — Джинни, я... Прости меня, я не хотел, я-я так виноват, — он нежно взял её руку чуть выше локтя и поднёс запястье к лицу, трепетно целуя сухими бледными губами. В поцелуе Джинни ощутила укол запёкшихся на чужом рте корочек и неприятную шершавость.        — Я... я не знаю, что это было, прости меня, Джинни, прости, — теперь он смотрел на неё живо, но почти безумно, — это просто помутнение, я не хотел. Он просто появился и вдруг снова... снова стал говорить эти мерзкие вещи, о-о тебе, мне, моей матери-грязн…        Гарри вдруг перестал бормотать и растерянно огляделся, будто не совсем понимая, что происходит. Будто потерял мысль, запнувшись о неё. Брови его приподнялись, уголки губ дрогнули, потянувшись неуверенно вверх, поспешно опускаясь обратно и вновь складываясь улыбкой. В порыве изумлённого веселья он несмело пробормотал, спрашивая не то Джинни, не то самого себя:        — И я... я убил его? — он вгляделся в серо-голубые глаза напротив, повторив уже чётче: — Да, я, кажется, убил его. У меня был нож, я хотел сделать что-то на кухне, но там был он. Д-да, Кричер говорил отвратительные вещи, и я подумал…        Тут он запнулся и замолк.        Джинни, смотрящая на него слишком пристально и чрезвычайно внимательно, серьёзно спросила:        — Что ты подумал, Гарри?        Тот приоткрыл рот, и что-то переменилось. Огни канделябров заколебались, бросая мигающие неровные полосы света на лицо Поттера. Тени, залёгшие под веками, удлинились, размылись. Лицо его удлинилось.        — Я подумал, что этот нож непременно должен оказаться у него внутри, где-нибудь под рёбрами, — Джинни всматривалась очень тщательно, не упустив момент, когда радужка Гарри начала алеть, словно его тёмный зрачок испустил кровь, — а может, в животе. Или в черепе? Я-я не помню. Я просто хотел, чтобы ему было больно, а ещё, чтобы его глотка заполнилась кровью и в ней больше не осталось места для воздуха или грязных слов...        Улыбка стала смелой, решительной. Уголки губ подёрнулись тенями. Он втянул воздух носом жадно, трепещуще. Так, словно не мог вдохнуть свободно как минимум вечность. Словно лёгких до этого у него никогда и не было.        Он прикрыл горящие глаза и, взглянув кокетливо из-под ресниц, прошептал мягко, с ненавистью, с угрозой, но словно бы в эйфории:        — Я так хотел, чтобы он умер. Подумал, что неплохо было бы вспороть ему кожу и вынуть из него кости. А лучше — не вынимать. Пропустить руку сквозь органы и сжимать позвонки один за другим, кроша на живую и растирая в пыль.        Из горла его выскочил низкий смешок, рассеиваясь мурашками на коже Джинни. Её дыхание сбилось, грудь беспорядочно вздымалась, пальцы тряслись. Непроизвольно она всем телом подалась вперёд, приоткрывая в возбуждении рот и облизывая губы. Её тёмные глаза — сплошной растянутый зрачок да и только — не моргали, вбирая представленное перед ней зрелище.        Джинни, поёрзав, прерывисто выдохнула, сводя колени и прикрывая их подрагивающими руками.        А потом Гарри очнулся. Кровь, залившая радужку, ушла, растворяясь в гуще зелени. Улыбка и покров темноты соскользнули с чужих губ. Облизывавший тело мрак отступил.        Снова был Гарри. Гарри, повторявший вновь и вновь:        — Я-я... не хотел ничего плохого, клянусь, не хотел. Я не знаю, что это, что со мной, я не хотел, — голос его снова истончился и подскочил плаксивой нотой паники. В привычных глазах читалось лишь одно желание.        Я хочу содрать свою кожу!!!        Джинни заворожённо и немного маниакально вглядывалась в его зрачки, поглаживая скулу и держа руку, успокаивая.        — Тш-ш-ш, я знаю, знаю, — она наклонилась и с прикоснулась губами к Поттерову лбу поверх шрама, вырывая у того облегчённый трепетный выдох. Не отстраняясь, она продолжила бормотать губами в лоб. — Всё хорошо, ладно? Завари нам чай, тот, с лавандой, а я пойду приберу. Ладно?        Она ещё раз прошлась ладонью по непослушным волосам и, дождавшись кивка, высвободилась из обвивших её рук. Отходя всё дальше, Джинни вслушивалась в позвякивание кружек. Гарри успокаивался, когда заваривал чай по-маггловски. Джинни пока не успела его отучить от этой привычки.        Кричер, состоявший, как думалось, только из огромных ушей, длинного носа и костлявых конечностей, был жалким, никчемным, и казалось, кровь его сгнила ещё в те времена, когда он был жив. После смерти кожа домовика словно ссохлась, стягивая всё, что под ней было, и вот-вот готовясь лопнуть от малейшего прикосновения. Тошнотворным оттенком желтизны труп действительно напоминал Джинни нарыв.        Крови было не так много, как казалось в начале. Запёкшиеся дорожки шли сразу из нескольких ран, но особенно впечатляющими были две — в черепе и посреди груди, откуда и торчала рукоятка ножа. На секунду Джинни стало интересно, смог ли Гарри дотянуться остриём до позвоночника. Она задумчиво прикусила губу.        Посмотрев без единой эмоции в мутные, стылые, широко раскрытые глаза Кричера, она достала палочку и, вспомнив о маниакальном желании того красоваться своей головой на стене, не без лёгкого злорадства взмахнула ею, чтобы развеять уродливый, сюрреалистичный в своей непропорциональности труп в труху, убирая вместе с тем и багровые подтёки на полу.        Когда последним делом Джинни подняла с пола нож, чтобы вернуть его после очистки обратно на кухню, в комнате продолжал стоять кисло-сладкий трупный запах. Зловоние смерти удивительно шло поместью и казалось таким естественным, что без мертвеца посреди гостиной можно было подумать, будто едкую вонь источали стены дома, мебель и пыль.        Несмотря на то, что портретам были чужды запахи, Вальбурга, наблюдавшая за странной сценой через щель в двери, чувствовала, как из неё тянуло гнилью и холодом. Леди Блэк издала неразборчивый звук, собираясь заговорить, но замолчала, когда по ту сторону узкой трещины проёма Джинни обернулась к ней лицом.        Джинни, в немом «тш-ш» прикладывавшая палец к растянутым в оскале губам, призывала портрет к молчанию. И Вальбурга молчала. Всегда теперь молчала.        Потому что у «Джинни» тогда были яркие и абсолютно безумные кроваво-красные глаза.