Рабочая выездка

— Ф-фыр. — Узкая морда опускается на плечо, и теплый воздух щекотно выдыхают прямо в ухо. Ньют фыркает и ведет плечом, пытаясь скинуть назойливую морду, но она тяжелая и гибко извивается на длинной шее, оставаясь на месте. — Я же занят. — Ньют берет в руки жало веретеницы, измельчает в ступке вместе с сушеными глазками. — Я обещал прийти попозже. — Ф-фыыыр. — Очень недовольно. Это всего лишь фырканье, похожее на лошадиное, но интонация настолько выразительна, что Ньюту кажется, будто он услышал официальный выговор. Даже мурашки по спине пробегают. Или это не от выговора? Перо на длинном хвосте трогает по другой руке, Ньют поворачивается и видит часы. — Оу. Ты прав, уже почти девять. Я соберусь и закончу, ладно? Не сдуй тут все, пожалуйста. “Как ты мог обо мне такое подумать, я тебе кто, зверь безмозглый?” — вопрошает морда выражением оскорбленного достоинства. Затем Персиваль пятится, изящно управляя массивным телом и, не задев ничего в хижине, выходит из нее. Там, за дверью, теплый солнечный свет. Черная гладкая кожа от него отливает синевой, белоснежные перья искрятся, рога сияют изнутри, как перламутровые. По-кошачьи переступая драконьими лапами, Персиваль уходит к своей части чемоданного пространства. Там, где вечный свет наколдованный луны дает ему возможность быть в облике человека. Персиваль встречает Ньюта, сидя в кресле. Синеватые лунные лучи бликами падают на мебель, расставленную прямо под искусственным небом. Губы у него сжаты в линию. Персиваль не любит жаловаться. Персиваль обычно молчит. Но Ньют уже достаточно хорошо его знает. — Прости, — он опускается на мягкую траву рядом, обнимает его колени. — Заработался. И я занимаюсь поиском обратных чар, правда. Текущий вариант выглядит вполне перспективным. — Я бы тебе помог… — Уголок губ Персиваля дергается. — Ничего. Мы и так справимся, обязательно. — Ньют гладит его по колену. Оно приятно теплое под гладкой, тонкой тканью брюк. Превращение мешает Персивалю колдовать как следует, нарушает тонкий баланс магии внутри него. Оно питается его же силой — ведь превращается он тоже в магическое существо — и даже в облике человека большая часть магии неподвластна ему. Управлять бытовыми чарами Персиваль может, и, Ньют не сомневается, при необходимости за себя бы постоял; но иметь дело со сложной, экспериментальной, и, увы, гениальной магией Гриндельвальда — слишком опасно. Остается только доверить себя в чужие руки и ждать, пока тебя спасут. Неудивительно, что это его злит. — Мы все еще можем обратиться к Дамблдору. — Я знаю. — Мышца под рукой Ньюта на мгновение напрягается. Он с трудом, но сделал так, чтобы Персиваль доверял ему. Но на других это не распространяется. — Я все-таки очень советую, — мягко говорит Ньют. — Он в разы более умел, чем я. Может, если у меня и дальше не будет выходить, ты все-таки подумаешь? — Хорошо. — Персиваль самую чуточку сдается. — Я подумаю. Ньют улыбается и тянется поцеловать лежащую на подлокотнике ладонь. Пальцы прохладные и сухие, пахнут мылом и парфюмом, словно Персиваль по прежнему обитает в квартире в стенах МАКУСА, а не в набитом зверями чемодане. Персиваль поглаживает Ньюта по щеке и слегка расслабляется. Он расстроен, и Ньюту больше всего на свете хочется утешить. Но обычного утешения тот, конечно, не принимает. Ньют вжимается ближе, в его ноги, настойчиво трется щекой о ладонь. Та, сначала вялая, быстро оживает, проходится лаской по волосам, слегка тянет. Ньют ловит пальцы губами. Персиваль играет с ним, сначала не позволяя, отдергивая руку, но Ньют упрям, и в итоге получает палец в рот. Дразнит кончиком языка подушечку, проводит ниже, а потом очень намекающе и совсем не невинно обсасывает, плотно обхватив губами. Дыхание Персиваля учащается. Позволь мне, думает Ньют. Тебе же это нравится, тебе это придает сил. Тебе необходим контроль, так возьми под контроль меня. Давай поиграем. Побудь моим господином. Он двигается вперед и назад так, словно во рту не палец, стоя на коленях на примятой мягкой траве. Она прекрасный ковер, чистая и нежная, Ньют готов прямо сейчас встать на нее голыми коленями, или лечь, в любую позу, какую Персиваль укажет. Персиваль немного разводит ноги, и Ньют тут же оказывается между ними. Смотрит, как тот колдует — сосредоточенно, закусив губу. У него нет палочки, вернее, Ньют добыл ему (самым нечестным путем) другую, взамен оставшейся в МАКУСА, но Персивалю она не нравится. Он тоскует по своей. Поэтому колдует, если может, руками — медленно и аккуратно водя пальцами в воздухе. Ньют бы так не смог даже без ограничений на магию. Одежда сползает с него плавно и мягко, как змея. Персиваль осторожничает, не желая повредить, и дело движется неспешно. Ньют чуть ведет плечами, помогая — и оказывается голыми коленями на мягкой траве, как и думал. Он не уверен, что ему можно проявлять инициативу, поэтому просто ждет, чуть склонив в голову. Очевидно, что сейчас будет. Но Ньют ждет команды. — Иди сюда. — Приказ отдается шепотом, почти ласковым. Почти. Ньют поднимает руки, расстегивает ширинку. Ноги Персиваля по обе стороны от него, задевают плечи. Сам Персиваль не шевелится пока — руки на подлокотниках, взгляд неподвижный, нечитаемый. Жадный, почти змеиный. Он чуть дергает уголком губ, видя, что Ньют смотрит не туда, куда приказано; и Ньют опускает взгляд. Сначала он касается члена лишь губами, трогая один участок за другим, вдыхая запах Персиваля и чистой кожи. Тот только начинает возбуждаться, он сдержаннее Ньюта, у которого уже к середине минета стоять будет совсем немилосердно. Под касаниями плоть становится тверже, напряженнее, и вскоре Ньют уже забирает в рот. Пока целиком, старательно лаская губами со всех сторон. Его усилия дают плоды, и приходится немного отстраниться. Теперь уже можно пройтись по всей длине, провести языком по венам, ощутить четкую, выраженную головку. Член у Персиваля ровный и пропорциональный, красивый, и приятно ощущается внутри — что сзади, что ртом. Ньют немного переступает, становясь поудобнее. Его руки на бедрах Персиваля, под пальцами — ткань. Они вдвоем, наверное, шикарно смотрятся со стороны. Ньют обнаженный, на коленях, покорно склонившийся; Персиваль в черном и белом, строгий и милостиво позволяющий себя ублажать. А еще у Ньюта, конечно, тоже стоит. Он так увлечен, выписывая языком линии по гладкой головке, трогая кончиком влажное отверстие, что почти вздрагивает, когда на затылок опускается рука. И легко надавливает. Ньют поддается, склоняется ниже. Головка упирается ему в горло, мешает дышать. Тянет закашляться, отодвинуться, но Персиваль требовательно нажимает еще. Он не применяет силу. Ньют мог бы легко вывернуться и отшатнуться, если бы хотел. Персиваль управляет им, как опытный всадник лошадью — едва заметное натяжение повода, и конь поворачивает, потому что понял команду и спешит ее исполнить, а не потому, что его заставляют. Поэтому Ньют старается. Вытягивает шею, чтобы было легче, подбирает угол и медленно принимает так глубоко, насколько может. И еще немного. Ему не так уж легко дается такой способ ласки, но постепенно получается все лучше. И учиться этому приятно. Персиваль убирает давление, и Ньют отодвигается немного, чтобы подышать и расслабить челюсть. Выждав, он снова подчиняется безмолвному приказу и снова склоняется, принимая уже чуть глубже. Член давит ему на горло, и отвлечься от этого не получается — настойчивое, требовательное ощущение. Почти неприятно, но Ньюту нравится стараться сделать все правильно. Его гладят по голове, и Ньют довольно жмурится от поощрения. Он слушает легчайший нажим, качаясь взад и вперед, принимая и выпуская член в ритме, которого от него требуют. Затем Персиваль убирает руку с волос и едва ощутимо толкает пальцами в плечо. Это сигнал, что хватит пока, и Ньют поднимает голову, облизывает губы, смотрит и ждет. Член Персиваля блестит от его слюны, его собственный тоже напряжен. Ньют в той же позе — стоит на коленях, положив руки на чужие бедра. Красивая поза, например — когда берешь в рот, держа руки сцепленными сзади. Но это сложно, шея быстро устает. Персиваль улыбается, поглаживает Ньюта пальцами по щеке, и тот тянется к ласке. Глаза у Персиваля темные и горящие, все его тревоги, кажется, забыты. Да и сам Ньют сейчас едва ли мог бы вспомнить, что у них есть какие-то там тревоги. Персиваль поднимает руку и делает приглашающий жест — и через пару секунд набор из черных ремешков и блестящего металла ложится ему в ладонь. Ньют снова облизывает губы. Конечно, он узнает уздечку. Свою уздечку. Персиваль держит на ладони трензель, предлагая ему. Ньют тянется вверх и поближе, забирая губами толстый, гладкий холодный металл. Немного изогнутая полоска выходит из уголков губ, Ньют удерживает ее зубами, пока Персиваль застегивает ремешки на его затылке и шее. Потом уздечка занимает свое место. натягивается. Трензель быстро нагревается. Ньют трогает языком мокрый металл. Он не дает сжать зубы, поэтому Ньют катает его во рту, грызет немного. Трензель толщиной с карандаш, но без граней, чтобы ничего ему не повредить. Может, он и не отказался бы от чего-то построже. Кольца звякают, когда Персиваль берет поводья в руку. Он усмехается: — Уже удила грызешь? Ньют пристыженно замирает. Он же хорошо себя ведет, не так ли? За повод Персиваль отводит его от себя немного в сторону, освобождая себе место, и поднимается на ноги. Затем тянет вверх, так же легко, и Ньют, подчиняясь, встает. — Молодец. Какой же ты молодец. — Персиваль гладит его, ласкает грудь и живот, теребит соски, даже член пару раз задевает, и Ньют стонет. Новая палочка Персиваля тоже черная, простая, гладкое дерево. Что он задумал, что беспалочковой не хватает? Ньюта наклоняет вперед, магия мягкой ладонью давит на спину — не сильно, но совершенно неотвратимо. Ноги разводятся в стороны, руки оказываются сложенными ладонь к локтю за спиной. Его будто перекинули через стол, только стола нет. Вместо хоть каких-то видимых пут под ним лишь пустота, пара футов до земли и травы. Жутковато, но животом и грудью Ньют чувствует ту магию, что его удерживает — она как прочные и мягкие ленты, обвивающие и его запястья с ладонями, и лодыжки, и колени. Он толком не может пошевелиться, и от этого осознания, кажется, с его члена уже капает. Персиваль любуется тем, как Ньют висит в пустоте, распятый в самой пошлой позе, и ждет его. Одного взгляда хватает, чтобы понять точно, что сейчас будет. Так Персиваль выглядит, только когда уже слишком возбужден. С одной стороны, почти жаль, что сейчас больше не будет никаких игр. С другой, Ньют может считать себя молодцом. И разве ему самому не хочется? Хочется. Поводья ложатся на спину, когда Персиваль обходит его и становится сзади. Немного тянет, заставляя запрокинуть голову, показывая свою власть — да куда уж больше? — потом отпускает. Ньют выше Персиваля, поэтому для того, чтобы им было удобно стоя, приходится очень широко расставлять ноги. Ладонь Персиваля проходится по члену, дразняще трогает мошонку, потом идет выше, проходится между ягодиц. Ньют пытается дернуться к нему, но ленты затягиваются, а Персиваль недовольно цыкает на него и шлепает концом повода по бедру. — Тихо. Ньют ждет. Член или пальцы? Или, может, игрушка? Не видя, трудно понять — это наколдованная игрушка или чистая магия, лишь ощущение прикосновения. Оно скользкое, тонкое и гладкое, входит легко. Погружается на часть длины, раскрывая Ньюта, затем Персиваль вытаскивает немного, чтобы снова плавно ввести. Ньют всхлипывает. Ему не плохо, нет; может, даже слишком хорошо. Перед глазами мелькает край биома, разрисованный брезентовый полог, но Ньют его едва видит. Когда игрушка входит чуть поглубже, ощущения поглощают, огнем поднимаются по телу, пульсируют в напряженном члене, проходят по животу. Трензель во рту смещается, давит — Ньют не сразу понимает приказ; но потом откидывает голову немного назад. Персиваль удерживает его так. Повод натянут, не важно, рукой или магией, Ньют слеп, как в шорах, но чувствует это постоянное, ровное давление трензеля. Внутри него игрушка скользит еще, глубоко — она тонкая, но довольно длинная, настолько, что ощущается почти в животе. Член и яйца поджимаются от осознания, от ощущения, как именно им овладели, что именно с ним делают. Рядом с Персивалем всегда хочется еще. Больше, шире, грубее, резче; хорошо, что контролирует Персиваль, а то Ньют, пожалуй, навредил бы себе. Персиваль решает — хватит; и давление внутри исчезает, и это было бы невыносимо, если бы не ожидание того, что место игрушки займет член. Скованный невидимыми лентами Ньют пытается прогнуться, подставиться, предложить себя как можно лучше. Персиваль легко шлепает его по ягодице, потом гладит. Ньют ждет, и наконец-то ощущает — сейчас к его входу приставлена головка члена, никакие не пальцы и не магия. — Попроси, — велит Персиваль. Уздечка не дает говорить так четко, как хотелось бы; но на этот случай у них свои договоренности. Ньют просит. Он скулит, или стонет, не важно, снова выгибает спину. Важны не слова, важны эмоции, которые он вкладывает в звуки — покорность, желание, мольба. — Хорошо, — его хвалят, и на этом слове член входит внутрь. Каждый раз Ньют думает — как же ему нравится быть на нем. Да, да, да, он не затыкается, пока Персиваль трахает. Он никогда не спешит быть грубым, двигается медленно и пробно, но Ньют расслаблен и принимает хорошо, поэтому вскоре получается уже резче. Толчки наполняют Ньюта, отдаются сладким удовольствием в теле. Ленты придерживают, не давая ему сильно смещаться, но повод все равно каждый раз немного натягивается, напоминая, что он взнуздан и на привязи. Подбородок мокрый весь, трензель Ньют беспорядочно покусывает и бессильно стонет сквозь него. Теплые ладони лежат на его бедрах — Персиваль опирается, двигаясь. Хорошо, так неприлично хорошо, Ньюту не хватит ни слов, ни стонов это передать. От первого прикосновения к члену он вздрагивает — это слишком, пара хороших движений, и он кончит, считай, рано… Персиваль дразнится — трогает едва-едва, проводит пальцами, но не обхватывает и не ласкает как следует. Ньют пытается податься к нему — прикосновения так обжигают, что уже ничего не важно, лишь бы еще, сейчас, больше… Персиваль убирает руку и делает несколько хороших, глубоких толчков. А потом входит до упора, склоняется и начинает дрочить Ньюту. Его выгибает. Сперма изливается на пальцы Персивалю, задница сжимается вокруг его члена, повод и ленты натягиваются, пока Ньют бьется. Он совсем висит на своих путах, вздрагивая от остатков удовольствия, когда Персиваль выходит. Это странно, он мог бы закончить внутрь, как обычно делают, Ньют не против принимать и после своего оргазма. Но Персиваль хочет иначе. Член касается раскрытых трензелем губ Ньюта, и Ньют понятливо жмурится, вылизывая головку и помогая Персивалю довести себя. Сперма попадает на щеки, в рот, стекает теплым и вязким, собирается на языке соленой горечью. Трензель мешает глотать, хоть и не сильно, Ньют пытается облизнуться, собрать сперму с губ. Персиваль точно наблюдает за тем, как он это делает. И как выглядит. *** Заканчивается все привычно. Время позднее, многие обитатели чемодана затихают, зато в его общий гул вступают ночные голоса. Ньют, чистый и без уздечки, лежит, почти свернувшись в гнезде из одеял. Земля под ним теплая, покрытая упругой травой. Персиваль редко спит в человеческом обличии — если слишком укрыться, то можно превратиться в тварь, и неприятно так выпадать из сна. А спать без одеяла, будучи человеком, ему неуютно. Поэтому Ньют лежит, уткнувшись в сгиб гладкой лапы, длинная шея обвивается вокруг, и крупная морда лежит рядом. Глаза в слабом свете мерцают золотыми искрами. Ньют сонно тянется потереться об эту морду щекой. Он устал и опустошен, но доволен. Он слышит, как перекликаются его звери, чувствует, каким теплом веет от тела Персиваля, ощущает его умиротворенное настроение. Лунные лучи не пробиваются в эту часть биома, закрытую брезентом и деревьями, и здесь он до утра будет спать в крепких объятиях. А завтра будет новый день. И в какой-то из дней они обязательно найдут способ все поправить.