май осень целовал

      – у нас даже имена похожи, чувак, – марк смеётся, закидывая руку к матвею на плечо, и ему хорошо, ему смешно, уютная хата и какой-никакой движ.       матвей никакого энтузиазма не разделяет, он похож на большую-большую тучу, которая вздуется и в один момент пойдёт дождь, и марк его знает уже достаточно, чтобы знать, что дальше сафонов скажет нечто грубое.       – в твоей голове ты трахаешься сам с собой или где этот поток прекращается? – сафонова немного попускает, он собой доволен, а маркул на него такого обижаться не способен, его самоуверенность марка умиляет до жути, наверное, потому что он постарше и сам таким был когда-то, а ещё кудряшки у него тоже вились ужасно, в этом он мотю понимает как никто.       матвею девятнадцать лет, он футболист, хотя не полевой игрок, и по определению должен быть не очень умным, нести хуйню и вызывать у марка желание въебать по лицу, но матвей не выставляет «я» вперёд паровоза, читает слишком дохрена книжек и слишком одомашненный котёнок, чтобы его тронуть хоть пальцем.       матвей, повторяясь, игрок не полевой, поэтому для марка маркула он – исключение из правила.       марк дожил до двадцати пяти, у него бед больше, чем приколюх, люди на зарплате и на чужие слова ему как-то похуй. ему бы стать серьёзным человеком, купить квартиру себе, потому что родителям уже все дал, а ещё найти себе девчонку, но марк выбирает бегать за мальчишкой, сумевший стать для маркула исключением из правила.       матвей его то ли заводит, то ли просто нравится, то ли с ним хочется пойти в загс, но марк от серьёзных намерений хочет сдерживаться, боится испортить отношения громкими словами и обещаниями.       сафонов же не телка, блядь, он на «я с тобой до гроба, потом ты умрёшь, а я без тебя не смогу» не выдётся, не, ни разу. они одинаковые, и марк знает, что если он на такую хуйню не покупается, то матвей со своим ещё не прошедшим максимализмом тем более.       они оба живут настоящим, моментом здесь и сейчас, поэтому марк сам приезжает, привозит любимейшую еду матвея, колонку и ждёт, пока вратарь любимейшего краснодара разомлеет достаточно, чтобы это не выглядело насилием.       матвей делает вид, словно ему этого не надо, он немного невинный и абсолютно чистый от того говна, в которое маркул наступает из раза в раз. и маркул голодный, оголодавший от простых полежаний рядом, поцелуев без продолжения, держаться просто за руки и типа не бежать ебаться при встрече, потому что «ну а нахуй» или «в пизду иди, если ты сюда трахаться приехал», а ещё есть «ты еблан, блять? два ночи, у меня игра была четыре часа назад».       – нет, трахаюсь со своим младшем братцем, он у меня тупой, не знает про инцест, – марк язвит в ответ, потому что он уже давно на самом деле матвея к себе приучил и поцарать тот его не сможет. – а тебе бы пошло матвей маркул, типа ебать приколюха.       – это ты так изящно распланировал будущее? – матвей от него глаз не отрывает, нервно дергается, когда марк с ним пальцами пытается переплестись.       маркул трижды себя корит за то, что не подумал, но брать своих слов назад не хочет. сказал – отвечай, правда как сейчас ответить матвею, чтоб не завизжать по-фанатски и не обидеть парня – непонятно.       матвей вообще мальчик удивительный, потому что на него никакие лавры маркула не действуют. обаяние? своего достаточно. треки? извини, бро, раньше было лучше. деньги? а зачем, если жить в краснодаре можно спокойно и на то, что ему платят в клубе? матвей от него зависеть не хочет, зато маркул в него вляпался.       и это тоже заводит.       – детка, ну когда-нибудь я тебя одену в платье и притащу к алтарю, – марк заигрывает, отбрасывает подушку, которую в руке держал, чересчур удобно устроился на матвее, но она не нужна, когда он хочет на чужие колени изящно сесть и все равно задницей плюхается, ухватившись за плечи.       – а почему не марк сафонов? – матвей от картинки нависшего маркула отлипает, сидеть бревном не хочет и за талию того придерживает, хотя какая, сам себя исправляет, там талия, если марк ест как не в себя.       – потому что не прикольно, смекаешь?       – ну да, мне-то будет прикольно фамилию на футболке менять, а потом объяснять, почему я маркул, – важно кивает матвей, и марк, коленями сжимая чужие бока, думает, что он наебнется такими темпами, но держится и у матвея со лба кудри его убирает.       – а мне псевдоним менять, моть, прикинь вот это убогое английскими буковками safonov, – он акцентом своим выделяет, советский союз распался, а акцент остался тот же, все улыбается и однажды от самодовольства лопнет, и матвей не понимает, почему он его до сих пор терпит. – хотя, я подумал, можно будет диджеем стать и типа эмцэ сафонов, смекаешь?       матвей не смекает, наверное, ни капли, но он тыкается лбом в чужое плечо, и марк ему в ухо дышит, они вдвоём напоминают каракатицу, осьминога с восемью лапками или матвея и марка.       – детка, ты плачешь?       – нет, но если ты ещё раз так меня назовешь, то поедешь жопой по полу, – матвей хмыкает, зная, что чужая жопа сейчас полностью в его руках.       и марк замолкает на какое-то время, наслаждается моментом рядом с самым лучшим в мире вратарём, из-за которого ему пришлось обосноваться в краснодаре, слишком уж отличающимся от хмурого петербурга.       и марк верит в то, что матвей – самый лучший в мире вратарь, потому что то, как он движется на поле – это больше, чем нечто, и матвея чужая поддержка бодрит; он знает, что марк видит, а марк в футболе нихрена не понимает и что в тамбове тоже существует футбол – для него открытие, но он тоже заводит сафонова.       у сафонова фетиш на болеющего за него маркула, у маркула фетиш на сафонова-вратаря, а ещё когда-нибудь они обожгутся друг об друга, возможно, будут марк сафонов и матвей маркул, но все это далеко.       оба живут настоящим, моментом здесь и сейчас.       сейчас они вместе, слишком похожие друг на друга, обнимаются в съемной однушке, и она настолько комфортная, что матвей предлагает остаться на ночь, а марк хочет остаться навсегда.