Je fais l'amour et la revolution

Монпарнас никогда никому не расскажет. Сегодня у него появилось новое «сокровище», очередная вещица, которая была бы бесполезной, не стащи он её у Грантера. Монпарнас открывает свою шкатулку с кольцами, количество которых переваливает за сотню: ювелирные и нет, они все свалены в одну кучу — и вынимает их вместе с подкладкой, скрывающей потайное, второе, как у самого Монпарнаса, дно. Там уже много всего накопилось. Обрывок акварельного заката, который Монпарнас успел утащить, пока Грантер собирал остальные клочки плотной бумаги. Грантер был придурком, который постоянно порывался уничтожить то, что Монпарнасу нравилось. Побрил голову как-то раз до смешного коротко, например, — Монпарнас не успел урвать ни одной кудряшки, но зато полгода ему не нужно было придумывать другого объекта насмешек, кроме причёски Грантера. Дурацкое совместное фото из фотокабинки. Монпарнас тогда просто кошмарно напился и только и мог, что смеяться и виснуть на Грантере, который был пьян не меньше, но всё же стоял на ногах твёрже. Он тогда поцеловал его, и единственное свидетельство осталось здесь, у Монпарнаса, на одной из четырёх фотокарточек. Вряд ли Грантер помнит. Оранжевый силиконовый браслет, на котором если когда-то и была какая-то надпись, то стёрлась за давностью лет. Ну, или из-за того, что Грантер таскал его постоянно, не снимая, и правильно делал, потому что стоило ему отвернуться, как браслет оказался у Монпарнаса в рукаве, а на все вопросы тот только пожимал плечами. У Грантера было такое грустное лицо, что Монпарнас подарил ему другой, целую россыпь других, так что теперь у Грантера на запястьях была радуга. Кисти, огрызки карандашей, колечко из по глупости проколотой брови, которое Грантер снял всего через пару дней, записки с холодильника из того периода, когда они жили в общежитии, дымчато-серая акварель из палетки, которой Грантер рисовал его, Монпарнаса, глаза. Билет на поезд Марсель — Париж, в котором они и познакомились, потому что Грантер занял его чёртово место у окна. У него была ещё пара вещей, которые не умещались в шкатулку, но их и не было нужды прятать. Толстовку, в которой Монпарнас ходил дома, Грантер отдал ему сам с руганью, потому что он пижонски и очень легко оделся для парижского декабря, по его словам. Даже если так оно и было, Грантер испортил ему весь старательно выверенный прикид, вот что ему запомнилось. А потом просто махнул рукой, когда Монпарнас предложил её вернуть, и это был первый раз, когда он его сильно удивил — Монпарнас не мог припомнить, чтобы у Грантера был огромный гардероб, позволяющий разбрасываться одеждой направо и налево. Второй вещью, которая не помещалась в шкатулку, была картина. Вернее, портрет. В полный рост, около полуметра высотой. Монпарнас понятия не имел, как Грантер так точно нарисовал его не с натуры, но повесил картину над кроватью, как знак искренней любви к себе, в отсутствии каковой его никогда нельзя было обвинить. Грантер пошутил тогда, что это ода его нарциссизму, и Монпарнас чем-то отшутился в ответ, а потом это всё как-то забылось. Не рассказывать же Грантеру, что всё окончание дня своего рождения Монпарнас проплакал, едва ли не обнимаясь с полотном. Никому вообще не стоило знать всех этих вещей, в особенности Грантеру. Например, Грантеру не следовало знать, что он вовсе не такой рассеянный и забывчивый, как привык о себе думать. Просто у Монпарнаса ловкие руки. Этими самыми руками он сегодня стятул резинку с волос Грантера, которые, отросшие, рассыпались по плечам, а он даже не заметил, потому что рисовал что-то, вопреки обыкновению закрывая от Монпарнаса рукой. Монпарнас не столько хотел резинку, сколько побесить его, потому что потерял свой любимый карандаш для век. Он ещё не знал, что на следующий день положит в эту сокровищницу валентинку от Грантера, нарисованную этим самым карандашом.