Один единственный первый

       Двор щебетал бегущими из младшей школы детьми, сопровождающими их мамочками, старшими братьями или сёстрами, зашедшими по пути со своей учёбы, реже бабушками или дедушками. Занятия заканчивались и в выпускных классах, но на яркой, как солнце, жёлтой лавочке сидели нагло прогуливающие уроки старшеклассники и ученики колледжа, наплевавшие на муки знаний и беспокойство о будущем. Молодость им была важнее перспектив, веселье дороже денег, свобода приятнее достижений. У них было занятие поинтереснее – они играли в шашки на небольшие суммы денег, которых почти ни у кого из них не водилось, но теми, что разживался вдруг один из них, они начинали банковать часами, и купюры эти, сминаясь до невозможности, ходили по кругу, пока все не сговаривались идти и покупать пиво или мороженое, в зависимости от погоды и настроения. - Чжебом, ты мухлюешь! – отказывался кидать кости его лучший друг, Минхёк, готовый бросить игру, но отстоять свою правоту. - Я не мухлюю, мне просто везёт! - Тебе не может везти постоянно! - Как раз так обычно и бывает, - ухмыльнулся Чжебом, подмигивая, - если кому и везёт – то всегда. - Да вроде он не мухлевал, - согласился Ынкван, всегда готовый уступить и подавляемый авторитетом Чжебома, признанного лидера их дворового товарищества. - Ну, смотри мне, я за тобой слежу в оба! – подставил рогатину из пальцев к своим глазам, а потом перекинул её на друга Минхёк. - За собой следи, я сам отлично справляюсь… - Очередные дети что-то прокричали в стороне, споря в своей, наивной и бескорыстной игре, и большинство парней обернулось на шум. Чжебому хватило секунды, чтобы подвинуть одну из шашек на нужную клетку. Никто не заметил его движения, кроме его младшего брата, Югёма, стоявшего за плечом и следившего за досугом взрослых ребят. Чжебом совсем забыл о нём, поэтому едва успел, когда тот уже открыл рот что-то сказать, развернуть его за ранец, с каким тот шёл из школы домой, но так и не дошёл пока, и подтолкнуть к конечной точке маршрута. – Иди обедать, я скоро тоже приду!       Детские глаза Югёма с обидой и расстройством опустились. Смолчав, он ушёл. Кон закончился победой Чжебома, и он, выигравший седьмой раз подряд, пообещал угостить всех. Впрочем, иначе и не бывало, присваивать деньги в единоличное владение было неинтересно, а вот щеголять перед приятелями и демонстрировать щедрость – совсем другое дело. - О, смотри-смотри! – толкнул Минхёка соскочивший со спинки лавочки Чангу, и оба они подошли к стволу дерева, под которым пряталась в тени их любимая жёлтая скамейка. За пышной зеленью летом из окон домов их совсем не было видно, да и от дороги и тротуара вдоль подъездов не очень, если не присматриваться специально. – Идёт…        Ынкван вытянул шею, пытаясь увидеть через спины друзей, о чём речь. Хёнгу, брат Чангу, тоже сменил положение, нагнувшись вперёд, и смотрел, куда все. Только Чжебом не шелохнулся, угадав, на кого опять засматривается вся его компания. Прищурив свои и без того имеющие заострённый разрез глаза, опасные, как ритуальная пхурба, в миниатюрном изображении, в виде серьги, покачивавшаяся в его ухе, он хладнокровно наблюдал. Показавшись из-за угла дома, деловой походкой шли две девчонки, одна выше и тоньше, другая ниже и оформленнее. Чангу, обращаясь ни к кому, а просто говоря вслух, выдохнул: - Не идёт, а плывёт… - А младшая тоже ничего так стала, - заметил Минхёк.        Медленно, как разминающийся перед охотой тигр, Чжебом спустил с лавочки ноги, одну, потом вторую, наклонил голову к одному плечу, к другому, пошевелил лопатками и, когда юные девушки уже заходили в свой подъезд, приблизился к границе солнечного света, где его уже можно было бы увидеть. Но девушки, казалось, никуда не смотрели, увлеченные беседой друг с другом. - Даже не думайте на неё засматриваться, - сказал Чжебом друзьям. – Она моя.        Чангу тотчас прыснул смехом, схватившись за живот и уставившись на товарища. - Чего?! Твоя? Ты головой ударился? Да она на тебя не посмотрит теперь точно так же, как и на любого из нас. - Вот-вот, - кивнул Минхёк, - всё, дичь улетела, теперь это не по нашу душу… - На вас, может, и не посмотрит, - не показывая, что задет, процедил Чжебом. Ынкван бросил со своего места: - В конце концов, он сидел с ней за одной партой в средней школе, она его точно знает, может, даже помнит. - Ну да, не склероз же у неё, чтобы забыть, - захохотал Хёнгу. Чжебом на него так посмотрел, что он моментом утих.        Сынён была первой красавицей их района. Все мальчишки рано или поздно перевлюблялись в неё, но только Чжебом, когда-то учившийся с ней в одном классе и, как правдиво заметили товарищи, сидевший с ней за одной партой, претендовал ещё три года назад, когда им обоим едва было по пятнадцать лет, на звание ухажёра. Потом он ушёл в колледж, получать рабочую специальность, а Сынён перешла в старшую школу искусств, где классы делились на классы для парней и для девочек. С тех пор рядом с ней не было места женихам. Теперь ей было восемнадцать, со временем она лишь похорошела, но недостижимость усугубилась тем, что она, идя за своей мечтой – превратиться в знаменитую актрису, сделалась стажёркой агентства и целыми днями пропадала на репетициях, занятиях, подготовках, съёмках.       Её простая и небогатая семья, гордясь дочерью и понимая, что у той амбиции родились не на пустом месте, а при наличии яркой внешности и таланта, потворствовали её желаниям и вкладывали много сил и средств, чтобы Сынён достигла высот. Обычные дворовые парни, без особых дарований и стремлений, уже не могли рассчитывать на то, чтобы оказаться вместе с такой девушкой. И только Чжебом, несмотря на бедность своих родителей и отсутствие образования – а он и не пытался никогда получить высшее, не имея ни к чему склонности или тяги – не отпускал мысли, что Сынён будет с ним. Не отпускал он её вроде бы тайно, но друзья всё равно знали, о чём он молчит, а потому иногда, вот так, как в этот раз, Чжебом и не молчал. Но чем дальше, тем больше это вызывало смех, а не понимание. А чувства его первой любви, родившейся в средней школе, когда он сел на соседний с Сынён стул, лишь крепли и терзали всё сильнее. Они жили, ко всем прочим бедам, в соседних подъездах, и не наталкиваться на девушку день через день, было невозможно. Чжебом даже находил в этом знак судьбы. Если они всегда рядом, то так тому и быть впредь. Однако, не имея возможности видеть Сынён постоянно, не зная, с кем она теперь общается, заводит ли новые знакомства, он усугублял душевные страдания попытками следить и узнавать о ней что-то. Он не мог предположить, что Сынён полюбит кого-то, кроме него, но при этом неистово боялся, что вот-вот увидит её с другим. И тогда этот другой не досчитается зубов! Глубокое, запрятанное осознание недостойности не давало действовать, сковывало решимость, но в то же время природная гордыня и упрямство Чжебома говорили, что всему быть так, как он хочет. Он был самым сильным парнем среди ровесников и даже тех, кто постарше, в бестолковых драках и мужской возне это выяснялось быстро. Однажды Чжебом даже подрался за деньги, когда они ему были нужны. И то ли эта сила, то ли мужественная, рано созревшая красота привлекала и к нему немало девиц. Попытавшись летом забыть Сынён, он повстречался с одной из них, но это не принесло ему ни особого восторга, ни удовлетворения. И вот теперь, в начавшемся втором учебном полугодии, когда налаживалось расписание наблюдения – график Сынён был примерно одинаков каждую неделю, и вычислить, когда её можно увидеть во дворе, проблем не составляло – Чжебом опять, как заколдованный, прирастал к обзорным пунктам, находя любые потехи в качестве оправдания, почему он тут торчит.       Сев снова на лавочку, он позвал Минхёка сыграть ещё партейку, теперь уже в карты, в которых трюкачил не хуже, чем в шашки. Через минут двадцать, пообедав, Сынён должна была ехать в агентство. До этого момента он никуда отсюда не сдвинется.        Сынён после уроков забегала в другую школу, что была по пути, подхватывала в компанию Чжихё, свою младшую сестру, учившуюся в классе с математическим уклоном, и они вдвоём спешили домой, чтобы не опоздать оттуда на занятия; у каждой были свои. Встречать из школы самую младшую сестру – Чонён, они уже разучились, как и родители. За той было не усмотреть и не углядеть, придёшь вовремя – она уже убежала с ребятами, придёшь пораньше – она упрётся и не идёт, потому что хочет поучаствовать в каком-то спортивном мероприятии, придёшь позже – вообще не знаешь, куда она делась. Мама и папа изводились часами, пока не находили Чонён, то с порванными от лазанья по заборам штанами, то грязную от неудачной пробежки, то без пенала и портфеля, обменянных на бейсбольный или боевой инвентарь: игрушечные пистолеты, пластиковые мечи, никуда не годные бумеранги и тупые сюрикены. Ни один из приятелей-хулиганов Чонён не доставлял столько хлопот своим семьям, сколько она в свои одиннадцать. Мама хваталась за сердце и пыталась свыкнуться, папа иногда даже одобрял и, очарованный, подбадривал третью дочь, отруганную матерью. Сынён, нежно любя родителей, испытывала к ним пренебрежение, возникшее из жалости. Как раз при переходе из средней школы в старшую, она стала осознавать, до чего убого и никчёмно они живут, стала смущаться себя, их уровня доходов и того примитивного смирения, с которым отец и мать относились ко всем невзгодам. Не в состоянии позволить себе достойного отпуска или добротной, новой одежды, они работали на износ, то там, то здесь, никогда не получали много, не зарабатывали вдоволь, не отдыхали достаточно, чтобы выглядеть не так устало и замучено. Пренебрежение иногда переходило в лёгкое презрение к отцу, не обеспечившему семью и не позволившему маме быть домохозяйкой. Мама не носила красивых платьев, не делала маникюра, редко показывалась с причёской, хотя по ней было видно, что красота старшей дочери досталась именно от неё. Уже десять лет работая в химчистке, она иногда выполняла и частные, срочные заказы, привозила вещи богачей домой, отглаживала, отстирывала, развозила точно в срок. Отец всю жизнь трудился водителем, нигде не задерживаясь подолгу, разве что таксистом. Однажды он был шофером важного типа, платившего ему большие чаевые, но тот попытался запихнуть себе в машину какую-то молоденькую девушку, сопротивлявшуюся ему, отец заступился и вылетел. С тех пор о крупных получках он мог лишь мечтать, но не мечтал, довольствуясь семейными и бесплатными радостями. Зато о деньгах мечтала Сынён. - Ты сегодня идёшь на дополнительные? – спросила Сынён у Чжихё, когда они подходили к своему подъезду. - Нет, завтра, сегодня дома позанимаюсь.       Чжихё почему-то замедлила шаг, и старшая сестра нетерпеливо посмотрела на неё. - В чём дело? - Ни в чём. Иди, как шла, не верти головой, тогда скажу… - Не собираюсь я вертеть, что такое? – однако боковым зрением Сынён моментом исследовала двор и увидела под сенью ясеня несколько силуэтов. Её сердце забилось чаще. - На лавочке Чжебом с друзьями… - И что с того? – не останавливаясь, сёстры подошли к крыльцу и стали подниматься. - Давай постоим минутку? Как будто болтаем о чём-то… - Мы и так болтаем! У меня нет времени, Хё, идём!        Младшая заметно погрустнела, но послушалась. Она была из тех многих, что по уши влюбился в самого видного парня двора, да и всего квартала, если не больше. Чжебом сделался объектом её девичьих грёз весной. Прошёл месяц с её семнадцатилетия, она начинала чувствовать себя взрослой. Мама послала её привести Чонён домой, а то уже темнело. Чжихё долго и безрезультатно бегала по улицам, пока ей на помощь не пришёл Чжебом. Он тоже искал брата – Югёма, лучшего друга их младшей сестрёнки. Вдвоём они отыскали мелких разбойников, вивших гнездо на голом дереве в километре от дома. Та прогулка в сумерках, уверенная улыбка Чжебома, его успокаивающий взгляд и покровительственный тон попали в самое сердце Чжихё, и она никак не могла избавиться от воспоминания о том вечере.        Поднявшись в квартиру, Чжихё мигом подалась к окну и, отдёрнув на сантиметр штору, стала глазеть во двор, но сквозь крону и густую листву ничего, кроме цвета футболок и движения ног и рук было не видно. Сынён усмехнулась этому порыву и, скинув сумку, пошла переодеваться и умываться. В Чжебома она была влюблена в средней школе. Но деланное высокомерие не позволяло показать свои чувства, да и зачем? Чтобы стать лёгкой добычей? Сынён считала твёрдо и непререкаемо, что мужчины должны добиваться, совершать подвиги, ломать копья и убивать драконов, и только тогда что-то получать взамен. Но Чжебом никогда ничего не делал, как будто бы считавший, что всё само придёт в руки. Сынён он казался безумно ленивым, не способным ни на что, и если в подростковом возрасте ты на это смотришь равнодушно, то, взрослея, оцениваешь все качества относительно применимости к жизни. А именно в тот период девушка осознала, как сильно не хочет уподобиться родителям, а потому и зареклась соединить свою жизнь с кем-либо похожим на отца. А Чжебом в своей безалаберности, инертности очень напоминал его. Он не грыз гранит науки, не вертелся в бизнесе, не заводил выгодные связи, не занимался профессионально хоть чем-нибудь, чтобы сделать карьеру. Сынён понимала, что из него ничего не выйдет и, каким бы прекрасным он ни был сейчас, в свои девятнадцать, через десять лет это будет обыватель, нищее ничтожество, чернорабочий с переменными или стабильными, но мизерными заработками. Разве не возненавидит она его тогда? Нет, не стоит размениваться на таких лежебок и охламонов, чтобы быть успешной и богатой, нужно держаться поближе к успешным и богатым. И всё-таки каждый раз, когда Чжебом попадался на глаза или она слышала о нём, Сынён вспоминала, как проклинала нерешительность своего бывшего одноклассника, не надумавшего хотя бы её поцеловать в своё время, когда они вместе ходили из школы и часами болтали по телефону. В итоге ей трудно было понять, что она не в состоянии простить больше, отсутствие перспектив у этого парня или не сорванный первый поцелуй с её губ?        Сёстры уселись рядышком на кухне, где мама кормила отца, поторапливая его, с толком и наслаждением поедающего её суп. - Давай же скорее, тебе надо успеть на работу вернуться после того, как отвезёшь Сынён! - Всё я успею, жена, не суетись, - улыбнулся мужчина. - Не хватало, чтобы тебя сейчас уволили за задержку, как в прошлый раз! Ты знаешь, что надо вносить оплату за репетиторов девочкам… - Я повёз сбитую собаку в больницу! – с важностью и осознанием правильности поднял отец семьи палец вверх. – Работа и другая нашлась, а собачку надо было спасать. - Но не ты же её сбил! - И что с того? – он пожал плечами, тщательно разжёвывая попавшийся в бульоне кусок мяса и задумавшись о чём-то, возможно о том, жива ли до сих пор та спасённая им дворняга? - Не считай галок, ешь! – опять напомнила жена. – Воистину, опять назовут тебя неудачником, как обычно. - Не ворчи, что люди понимают? Подумаешь, три дочери! – Сынён и Чжихё понимали, о чём идёт речь, потому что история произошла при них. Кузина отца сказала при всех, что он неудачник, потому что жена родила ему трёх девочек и ни одного мальчика. Злой рок подтверждался вечными проблемами с работой. Отец пошёл по пути наименьшего сопротивления и перестал общаться с той частью родни. – Я бы не променял ни одну из своих красавиц на этих их сыновей! – мужчина со счастливой улыбкой оглядел старших девочек. – Чонён опять где-то носится? - Ага, - подтвердила Сынён, наспех перекусывая. - Она уж точно лучше всякого сына, ну, до чего я везучий, жена, согласись?       Та лишь вздохнула, начав убирать со стола опустевшую посуду. - Мам, тебе помочь? – предложила Чжихё. - Нет, иди, отдыхай. Ты о занятиях думай, я сама справлюсь, - погладила её по голове женщина. Она часто и сама понимала, что они с супругом не смогли полностью встать на ноги и, родив троих детей, не заработали на полноценную и беспечную жизнь для них. Теперь ей было неудобно перед дочерьми, и она была готова трудиться даже в десять раз больше, лишь бы дать тем другое будущее, чтобы им не пришлось ходить с вечно высушенными и красными от стирок руками и выезжать иногда среди ночи по звонку, чтобы отутюжить чьи-то брюки.       Пообедавшие разошлись, каждый по своим делам. Только после этого объявилась Чонён, ворвавшаяся в квартиру, как вихрь. Всклокоченная, она грохнула рюкзак на пол, внеслась на кухню и огляделась, как первобытный человек, высунувшийся из пещеры ради охоты на мамонта. Мать заново достала тарелку: - Садись. - А можно с собой что-нибудь? Я на улице поем, меня Югём ждёт… - Сядь и ешь нормально! – от усталости голос прозвучал строже, чем хотелось. Смягчая произведённое впечатление, женщина улыбнулась извиняющейся улыбкой, но вдруг заметила на коленке дочери ссадину: - Боже, где ты умудрилась?        Та опустила взгляд и, не обращая внимания на содранную кожу, пожала плечами. В отличие от других девочек, она никогда не плакала от боли, а порой и не замечала её, если она была не сильной. Вот уж верно, кому нужен сын с такой дочерью? - Мам, у нас дома доска есть какая-нибудь? - Доска? – удивилась женщина. – Гладильная разве что… - Гладильная? Может и подойдёт… - Эй, она мне для работы нужна, что тебе от неё нужно? - Да мы там с Югёмом… ну, надо нам… - залепетала под нос себе Чонён, и мать поняла, что ничего хорошего они не придумали. - Что вы задумали? - Тренировки.       Благодаря тому, что на этот раз мать удержала грозную интонацию и говорила дружелюбно, Чонён не побоялась разговориться. - Какие тренировки, дочь? - Боевых искусств. Мы вчера на тхэквондо видели, в соседнем зале, головами доски ломали… - Господи, - схватившись за сердце, мать опустилась на табурет, - вы что, нельзя головой ничего ломать! Там же люди подготовленные специально, а вы – нет! - Мы решили начать с малого, потом постепенно сможем всё ломать, будем тоже подготовленные. – Глаза Чонён остановились на досках для резки овощей и фруктов. Как обычно, мать поняла, что идею её младшая от себя никуда не отпустит, и пока они с Югёмом не покроются синяками от тщетности попыток, они не успокоятся. - Ради бога, Чонён, только не головой. Ребром ладони же тоже разбивают, правда? Сначала надо бить подушку, долго-долго, пока не набьёшь руку… - Подушку? – заинтересовалась Чонён. Детское доверие не слышало очевидного обмана во имя спасения. - Да, всегда начинают с подушек. Несколько месяцев бьют их, потом уже на другое переходят. - А у нас с Югёмом на линейках сразу получилось! - Линейках? - Да, мы и его, и мои сломали. В основном об колено, конечно… о, может, я тогда и саданулась? Мам, скажи папе, чтоб линейки мне привёз, а то мне завтра в школу не с чем идти, а вдруг они понадобятся? - Конечно, дочка, скажу, - предвидя новые, непредвиденные, хоть и малюсенькие траты, умудрилась не скиснуть женщина. Чонён схватила два пирожка, едва отчерпнув пару ложек супа, и унеслась во двор, дальше придумывать с Югёмом испытания для нервной системы родителей. Мать трёх дочерей набрала супруга и, дождавшись, когда он поднимет, сказала: - Драгоценный муж, когда освободишься, купи две-три линейки, потоньше, чтобы легко ломались. Ни в коем случае не металлические! Из самого хрупкого пластика. Зачем? Твоя дочь вновь играла роль сына, и вполне успешно.        Был одиннадцатый час ночи, когда Сухён привёз свою старшую дочь из агентства, где она сегодня поработала с профессиональным фотографом. Видевшая предварительные снимки, Сынён была довольная и прожужжала отцу уши о возможных фотосессиях, на которые её возьмут, если результат понравится менеджерам, ищущим новые лица для реклам и съёмок. Они подъехали к подъезду, припарковались и, выйдя из машины, пошагали домой. На крыльце кто-то стоял и, Сынён, вся в эмоциях и ожиданиях, даже растерялась, когда с ней поздоровались: - Привет! – Она остановилась, поняв, что перед ней Чжебом. Отец, шедший на шаг позади, тоже притормозил. – Добрый вечер, дядюшка! – поклонился ему парень. - А, Чжебом! Привет, как родители? - Спасибо, у них всё хорошо. – Отец и дочь стояли, не зная, просто так тут топчется парень или нет, поэтому он, не показывая смущения, спросил: - Можно мне с Сынён поболтать пять минут? - Конечно! Только недолго, - уточнил Сухён, постучав по циферблату дешёвых наручных часов. – Дочка, я слежу! - Хорошо, пап, я и без тебя знаю, мне завтра рано вставать!       Мужчина открыл дверь в подъезд и скрылся в нём. Чжебом, дождавшись того, чего хотел – возможности поговорить с Сынён с глазу на глаз, ощутил, как слова застряли в горле. Девушка смотрела на него, он на неё. Они молчали.