Один единственный первый

      Сынён не дождалась Чжебома вечером, или хотя бы звонка от него. Её обидела его необязательность, то, что он поставил свои дела выше встречи с ней, тем более, дня рождения члена семьи! И он ещё хочет быть её мужем, когда пренебрегает Чонён? От обиды она не стала набирать ему сама, но когда и на следующий день ничего не нарушало тишину, и телефон молчал, она, сжимая кулаки и злясь всё сильнее, уже тянулась к трубке. Но разве это правильно? Они переспали, и теперь парень обязан первым дать о себе знать, иначе что это за любовь такая? А что вместо этого? Он не приходит в гости, куда был приглашён, и вообще, как будто избегает её, свою девушку. Была ли она всё ещё ею? В сердце Сынён закрадывалось ужасное подозрение, что секс – это всё, что было нужно Чжебому, вопреки его словам, объяснениям и заверениям. Господи, но не мог же он так нагло и бессердечно обманывать и её родителей? Отец симпатизировал ему, и мама тоже, а он… Да нет, ведь он не постеснялся всей улицы, он знает, что им жить по соседству, зачем было бы обманывать так грязно, глумливо, преступно?       Время близилось ко сну – вечер прошёл без занятий и заунывно, ведь из агентства она вылетела, - Сынён сорвалась и написала Чжебому. Он не отвечал. Она набрала его номер – аппарат был отключен, и гудки не шли. Всё внутри и снаружи похолодело. Что всё это значит? Зачем он отключил телефон? Неужели не хватает смелости поднять и объясниться? Никогда бы она не подумала, что у этого человека на что-то может не хватить смелости. Это было не о Чжебоме, но почему же тогда он не звонит, не отвечает, и вообще неизвестно где? Дома ли он? Можно пойти к нему и потребовать сказать, в чём дело? Сынён наметила это посещение на завтра, после школы, если прежде не увидит возлюбленного среди парней во дворе. Мысли её путались, всегда рациональная и сосредоточенная на делах, она не могла сконцентрироваться ни на чём, постоянно косясь на мобильный. Упорно стараясь думать об учёбе или чём угодно ещё, уже через минуту она ловила себя на том, что перед глазами Чжебом, и ничего не помогало выкинуть его из головы или хотя бы избавиться от страшных сомнений, что всё продемонстрированное им – фальшь, что все его поступки и слова – ложь, что он никогда и ни на что не был готов ради неё – полностью, как человека, ему нужно было только тело, показать всем своим приятелям, что он её завоюет, и он это сделал, а она даже не заподозрила подвох, доверившись и растаяв от своей первой любви.        Но раньше, чем она вышла из школы, ещё утром, ей позвонила мать Чжебома. Всё произошло во время урока, поэтому Сынён извинилась и попросила разрешения выйти. Она была удивлена тому, что ей звонит его мать. Женщина взволновано спросила, не с ней ли проводит последние два дня Чжебом? Удивленная и немного пристыженная тем, что взрослые откровенно предполагали возможность их ночного уединения, Сынён заверила, что не видела парня с воскресенья. То есть, это был последний раз, когда Чжебом давал о себе знать. Скованная беззвучная пауза по ту сторону заставила подумать, что оборвалась связь, но вскоре женщина, не сумев перебороть себя, едва не зарыдала, для неё было большой надеждой найти сына с любимой девушкой и успокоиться. Но теперь все варианты были исчерпаны, надежда умерла, и родители приходили к выводу, что их сын пропал. Первым забил тревогу отец, потому что жена уехала на все пять дней на работу, как обычно, и не видела, возвратился Чжебом ночевать или нет. А мужчина видел, что тот отсутствует. Он тоже стал звонить сыну и обнаружил, что абонент недоступен. Он обзвонил и обошёл всех друзей сына – никто ничего не видел и не знал, последний раз его мельком видел Минхёк в воскресенье, куда-то собирающимся. Тогда уже он позвонил супруге и сказал, что не может найти Чжебома. Мать первым же делом накричала на мужа, что тот слишком грубо обошёлся с ребёнком из-за его исключения из колледжа, поэтому тот и прячется, но и сама заволновалась, а потому позвонила той, с кем по её мнению было бы логичнее всего искать Чжебома.       Самостоятельные поиски быстро исчерпали все возможности и оказались несостоятельными. В среду родители Чжебома и Югёма отправились в полицейский участок и подали заявление о пропаже. Сынён держали в курсе происходящего, но, несмотря на то, что она видела – Чжебом пропал и никто не знает, где он, в ней скреблось ощущение, что он сбежал именно от неё. Иначе почему именно сейчас? Почему теперь? Почему он бросил, оставил её тогда, когда они переспали? Что бы ей ни говорили и какие бы версии его пропажи не выдвигались, она во всём винила то себя, то его. То ей казалось, что её заявление о свадьбе или рассуждения о будущем спугнули его, и она должна была промолчать, то Чжебом виделся коварным бабником, мерзавцем, который осознал, что совершил, и решил убежать от ответственности и последствий. В какую-то минуту Сынён даже испугалась, а не останется ли она беременной ко всем бедам? Но женская природа не нарушила своих циклических проявлений, и хотя бы эти горестные сетования отпали. Приближались экзамены, а в голове Сынён всё меньше места оставалось для знаний, там всё потеряло какой-либо смысл, перемешалось, то пролетая слишком быстро, но останавливаясь так, что с какой-то мысли она не могла сдвинуться часами, будто воображаемое лицо Чжебома было неподъёмным валуном на дороге, и никак нельзя было откатить его в сторону. Сынён прокручивала все-все мелочи их последних свиданий и искала в них ответ к разгадке его пропажи, но поскольку никто не говорил, угадала она или нет, то сотни одновременных объяснений, одно другого больнее и ужаснее, располагались в ряд, принимались за истинные и сводили с ума. Он никогда и не любил её. Он на неё поспорил. Он хотел самоутвердиться. Он вёл двойную жизнь и всегда обманывал. Он вообще уже женат на Санни и уехал с той куда-нибудь в другую страну (неделю спустя Сынён увидела в магазине Санни и эта версия отпала). Он погиб. Со всем ужасом и ненавидя себя за жестокость, Сынён призналась себе, что если бы нашёлся труп Чжебома, если бы полиция подтвердила, что его нет больше в живых – для неё это был бы самый лучший вариант, она бы тогда не сходила с ума от чувства, что вся жизнь – это обман. Умереть не так страшно, как жить в бреду и полумраке выдумок обманщиков. Скажи ей, что Чжебом мёртв – она последует за ним, и дело с концом. Тогда бы он умер честным, тем самым, её любимым, лучшим, идеальным, смелым. Тогда не было бы предательства, лжи и трусливого побега, была бы трагедия, красивая и мучительная, Сынён бы навсегда сохранила ему верность. Она знала, что так и будет, позовите её в морг на опознание, она в последний раз поцелует мёртвые губы и замкнётся в себе, и ей больше никто и никогда не будет нужен. Но если он жив и просто скрывается где-то от неё, то он – негодяй, и ради этого негодяя не стоит ломать себе жизнь, вопреки всему нужно жить дальше, стремиться к тому, чего она и хотела – успеху, карьере… Это всё оказалось более надёжным, чем чувства мужчины.       Но как себя не уговаривала не отчаиваться и не думать больше о Чжебоме Сынён, экзамены она сдавала, напившись успокоительного. Если бы она этого не сделала, то сорвалась бы на истерику и прорыдала все часы, отведенные на задания. Кое-как она решала их, убеждая себя не отвлекаться, но результаты всё равно оказались плохими, потому что голова просто не соображала. Узнав об итогах, она не расстроилась, равнодушная к своему будущему, хотя родители принялись успокаивать, что она пересдаст на следующий год и поступит в вуз получше. Сынён было на это плевать. Видя её состояние, Чжихё простила все обиды и старалась поддерживать старшую сестру, она знала, в чём, вернее, ком дело, и ей делалось неловко от того, что она идеализировала Чжебома, хотела его себе. Если раньше в ней вспыхивала ненависть и зависть к сестре, то сейчас в ней возникло понимание того, что Сынён как будто бы спасла её от чего-то. Она пыталась разговаривать с ней, отвлекать на что-то, но та плохо реагировала, замирала у окна, закрывалась в комнате, вставляла в уши плеер и часами лежала на кровати, проливая немые слёзы. Однажды Чжихё заметила, что сестра слишком долго торчит в ванной. Они были одни в квартире и, помаявшись бездельем, Чжихё постучалась в ванную. Сынён молчала. Сестра предупредительно постучалась ещё раз – ванная не закрывалась, но они всегда вежливо предупреждали о том, что хотят войти, чтобы не нарушать интимное пространство друг друга. Не услышав ответа, Чжихё рискнула и распахнула дверь. Сынён держала запястье под струёй горячей воды, льющейся в раковину, а в другой держала бритву. Увидев полные ужаса глаза Чжихё, она вскрикнула и, выпустив бритву, завыла и зарыдала в голос так, что могли услышать даже соседи парой этажей выше. Хлынувшие из глаз слёзы привели к полному расстройству и бессилию, и Сынён упала, захлёбываясь слезами, под раковину. Чжихё поспешила опуститься рядом с ней, обняв сестру и тоже заплакав. Старшую трясло, она билась в истерике, задыхаясь от горловых спазмов. - Никогда… никогда, Хё, не верь мужчинам! Никогда! – яростно, безумно простонала она и умолкла, будто кончился внутри какой-то заряд. Словно вытащили батарейку. Когда несколько минут спустя она подняла красное и мокрое лицо, Чжихё увидела какой-то новый взгляд у сестры, такой, который никогда с тех пор не исчезал до конца. Циничный, безынтересный, пустоватый и взрослый, очень взрослый, точно лет ей стукнуло больше, чем их маме.       Мать Чжебома, сбившаяся с ног и видевшая, что полиция ничем не может помочь, помнила и думала о другом. Она ведь направила сына к Пак Джунвону. Он должен был побывать у него, и пропал именно в тот вечер. Несмотря на то, что заранее обвинила мужчину в страшном, она долго набиралась храбрости, чтоб высказать всё и предъявить претензии. Однако когда она это сделала и начала объяснять, что стряслось, слёзы не дали ей толком разобраться со своим работодателем, и он, слыша в трубке странное состояние женщины, пообещал приехать в особняк и поговорить.       Джунвон был несчастен в личной жизни. Выйдя из тюрьмы двадцать лет назад и обнаружив, что любимая девушка покинула его, он разочаровался в женщинах на долгое время. Ему нужно было делать дела и продолжать то, что прервалось судебным решением – восстанавливать и укреплять влияние золотых в Сеуле, бороться с незаконными действиями других криминальных образований, пресекать убийства, грабежи и мошенничество. Пока он отбывал срок, золотым не дал угаснуть и развалиться Хёнсок, его наставник. Обретя свободу, Джунвон женился на влюбившейся в него дочери криминального авторитета. Это помогло быстро возродиться материально, завести знакомства, подточить силы преступных группировок. Первые года три он ещё играл роль добропорядочного зятя, у них с женой родилась дочь, но потом, после смерти тестя, спектакль можно было не продолжать, и Джунвон практически перестал жить с семьёй, навещая по выходным дочь, а всё остальное время занимаясь делами. У жены и в молодости характер был не подарок, но тогда она прятала его, влюблённая и желавшая добиться своего. Потом же, поняв, что заполучила в мужья того, кого хотела, она сделалась скверной, указывающей на свои права и капризной женой, какие отравляют жизнь своим занятым мужьям потому, что не имеют собственных занятий. Она и дочерью не сильно занималась, она вообще ничем и никогда глубоко, с толком и сознательностью не занималась, но когда жизнь её не превращалась в счастливую сказку, винила всех вокруг и требовала, требовала, требовала.       Поэтому однажды, взяв на работу горничной простую и бедную женщину, чьи руки не знали салонов, ногти всегда были сострижены и без лака, одежда пахла порошком, а волосы рисом и кимчи, Джунвон ощутил к ней невыразимую симпатию. Скромная, тихая и добропорядочная, она утешала своим присутствием, хотя они редко разговаривали или обменивались парой фраз. Джунвон любил украдкой посмотреть, как она пылесосит ковры или расставляет посуду на столе. Делает то, чего никогда не делала его супруга. Конечно, он никогда не оскорбил бы свою дочь – именно её, а не жену – тем, что под той же крышей завёл бы любовницу. Но ему постоянно хотелось сделать приятное этой женщине, пекущейся о сыновьях больше всего на свете. Если бы у него были сыновья! И если бы ему их родила именно такая жена, а не та, что у него была… В такой дом радостно было бы возвращаться, в нём было бы радостно жить. Джунвон считал, что мать Чжебома достойна лучшего супруга, но сам, тяготящийся обязательствами и не собирающийся от них отказываться, он не думал вторгаться в чужую семью и рушить её. Каждый делает выбор сам. Если бы эта женщина ушла от мужа, он не раздумывая помог бы ей и с жильём, и с деньгами, и… Но робкая, нетребовательная и услужливая, она выполняла свою работу, не задерживаясь собиралась в пятничный вечер или субботнее утро и уезжала. Раза два за всё время работы она приносила ему чай в кабинет – в редкие его явления домой по будням. Она никогда не заговаривала первой, но он спешил воспользоваться моментом и спрашивал её о чём-нибудь. Эти минуты для его души были бальзамом. Много ли нужно человеку за пятьдесят? Покой, понимание, душевность.       По каким-то незримым признакам, по выражению глаз и новым морщинкам в их уголках, Джунвон знал, что ситуация у неё в семье становится хуже. Его прежнее убеждение, что вмешиваться не следует, стало трещать по швам. А что, если тонко намекнуть? Предложить? Когда она обратилась с просьбой о поиске места для сына, он с энтузиазмом отозвался, предполагая, что это может послужить поводом, удобной отговоркой для более тесных отношений… Но вот этот звонок, когда она плакала и умоляла вернуть ей сына, и всё полетело в тартарары.        Матери Чжебома тоже нравился её наниматель. Она чувствовала в нём родство, те же печали – семейную драму, когда брак потерпел крах, но груз прожитых лет не даёт из-под него выбраться. Если бы её муж был таким же деловым, целеустремлённым, вежливым, всегда знал, что сказать, так нет, отец Чжебома и Югёма не любил ничего объяснять, никогда ничем не увлекался, всегда предпочитал смириться с любым положением вещей, а не перебороть его – и этим, похоже, заразил старшего сына. А с тех пор, как подорвал здоровье и мучился с давлением, так и вовсе не принимал никаких упрёков в свою сторону, всегда жалуясь на то, что ради семьи так трудился, что почти стал инвалидом. И почему она согласилась пойти за него? Все говорили, что он уже работает, он взрослый, он серьёзный и сумеет обеспечить её, не то что ровесники и молодые парни, которые ещё учатся. А что в итоге? Отучившиеся студенты зарабатывали хорошие деньги, а этот, уже тогда работавший, вскоре, может статься, работать не сможет, и осядет дома, на попечении жены и сыновей. Выходит, это он тогда выгодно женился на молодой – обеспечил себе старость! Но что уж мечтать и говорить после двадцати лет совместной жизни! Слишком стары, чтобы что-то менять. И всё-таки она обратилась к Джунвону за помощью для сына, сама не зная, чего добивается – не ищет ли постепенные пути к отступлению? Не хотела ли она, хотя бы теперь, после сорока, испытать счастья и любви, выпавшей слишком мало на долю её юности?        Если бы не исчезновение Чжебома, никто бы не сказал, к чему привела эта взаимная симпатия, но то, что пропажа сына намертво связалась с участием в их жизни Джунвона, перечеркнуло для женщины все возможности. Она винила мужчину, она не могла думать никак иначе, что не пойди сын к нему – остался бы жив, цел, рядом с ней. Она со слезами говорила о случившемся в кабинете Джунвона, упрекая, жалуясь, умоляя. Ему хотелось обнять её, утешить, но он знал, что сейчас она скорее вырвет с корнем протянутые к ней руки, чем примет эту ласку. - Он же пошёл к вам, господин Пак! Пошёл к вам! – повторяла она, утирая щёки платком. - Да, и он был у меня, я не отрицаю, - скрестив руки на груди, размышлял он, не понимая, что могло приключиться с мальчишкой? – Но он ушёл. Мы поговорили, и он вышел, ещё и семи вечера не было, кажется… Я спросил у Санха, он проводил его до улицы… - Тогда где он?! Господин Пак, пожалуйста, скажите, где он? Полиция не нашла его! Вы влиятельный человек… - Я буду искать его, обещаю. – Он приблизился, и чуть не сорвался, чтобы выпростать ладонь и тронуть забранные аккуратно назад волосы. Каждый раз, смотря на этот тугой пучок без нарядных шпилек, он хотел распустить его, увидеть её другой, не забитой и побитой жизнью. А расправившей плечи, улыбающейся. Но он удержался в тысячный раз. – Я сделаю всё возможное, но найду твоего сына. Живым или мёртвым, я клянусь.       Она вышла, храня во взгляде осуждение и обвинение, она не поверила в то, что он непричастен. Джунвон взялся за телефон. Не бывает так, чтобы кто-то пропал без следа. Уже набирая номер, он опомнился. Лучше не делать звонков тем, с кем скрываешь знакомство. Поговаривали, что у Тэяна – его конкурента и одного из самых опасных оставшихся бандитов города, есть хакер, способный внедриться в любую технику. Так что лучше не рисковать. Джунвон позвал Санха, и тот заглянул в кабинет. - Подгони машину, мне нужно ехать. - Сделаю. - Да и… парень ко мне приходил, помнишь? В то воскресенье. - Помню. - Выясните, что с ним случилось, если сможете. Как минимум найди мне, куда он делся, выйдя от меня!        Через час Джунвон стоял на заброшенном пустыре, где никто не мог видеть и слышать его встречи с племянником. Он показал ему фото Чжебома, сказал его имя, возраст. - Воспользуйся своими связями, Гук, найди этого мальчишку. - Натворил что? – кивнул Ёнгук на снимок. Джунвон посмотрел на запечатленное лицо. Он был похож чем-то на свою мать. Но сказать, по какой причине ему так важно отыскать этого паренька Джунвон не осмелился. Для всех он давным-давно был жёстким, суровым лидером, не знавшим сантиментов. Именно поэтому его люди безоговорочно доверяли его справедливости и рассудительности. А теперь сказать, что увлёкся собственной горничной и из-за неё переживает за её сына? - Просто найдите мне всю информацию, где он или что с ним случилось. - Хорошо, - видя, что лишние вопросы неприемлемы, Ёнгук взял фото и положил в карман. – Из-под земли, но достану, его или информацию. - Я знаю, - похлопал его по плечу Джунвон. – Ты как я, Гук, никогда не сдаёшься. - Да, в этом меня не исправить, - засмеялся отучившийся на юриста племянник, - мне бы ещё вашу усидчивость, дядя. - Это придёт с возрастом. Особенно после свадьбы. - О, это со мной не случится. Не представляю, как можно остановиться и остепениться. Да и кто ещё так хорошо, если не я, будет добывать сведения у проституток? - Уж на что, а на это желающие всегда найдутся! – улыбнулся Джунвон.       Они разъехались. Главарь золотых вернулся в логово, а не домой. Тут ему спалось спокойно, тут можно было встать утром и тихо, в уединении, выпить зелёный чай, планируя свои дела. Не язвила за завтраком жена, не смотрела угрюмо дочь, уставшая от родительских ссор, иногда переходивших в молчаливую конфронтацию. Что же, на самом деле, случилось с мальчишкой? Он показался ему добрым и незлобливым парнем, такие ему в золотых бы не помешали! Познакомился бы с Гуком, стал ему товарищем. Племянник когда-нибудь займёт его место, и ему нужны сильные и благородные соратники. Джунвон с особым усердием отфильтровывал ненадёжных и подозрительных, не зная, научится ли когда-либо Ёнгук разбираться в людях так, как он, преданный своим братом. Нужно обеспечить ему тыл, избавить от слабаков и лицемеров золотые ряды. За свою жизнь он вряд ли сумеет навести полный порядок даже в Сеуле, тяжелые задачи лягут на плечи следующего поколения. Хотелось быть уверенным в том, что это поколение станет лучше нынешнего, крепче и сплоченнее. На это он потратил уже столько лет! И, казалось, не сделал ещё ничего.       На десятерых давали девять порций еды. На десятерых давали девять пар обуви. Спальных мест тоже было девять на десятерых. Таковы были правила Лхатагари – Утёса богов, где оказался Чжебом. Хочешь выжить – борись, сражайся за всё, за пищу, за одежду, за койку. Десятки образовывались случайным образом, не по возрасту, не по национальности. И всегда по-разному. Иногда ты попадал в десяток с самыми зрелыми и умелыми наёмниками, иногда оказывался самым старшим среди сопляков и мальчишек. Никто не говорил на корейском, по крайней мере, после нескольких попыток открывать рот, Чжебом закрыл его, как и большинство обитателей Утёса, и уже не открывал, если не спрашивали и не обращались наставники или старшие. Но от последних лучше было держаться подальше. Занимавшие первые места в боевых искусствах не стремились к тому, чтобы вырастить себе конкуренцию, если они замечали за кем-то дарования или успехи, то использовали любые методы, чтобы не дать догнать себя.       Неизвестно, было ли когда-либо на Утёсе время, чтобы наёмники и те, кто собирался ими стать, дружили или обретали товарищей, но в нынешних условиях это было невозможно. Если не считать заброшенных сюда невольно и стремящихся выжить, то пришедшие сюда по своему выбору были готовы на всё ради получения знаний и мастерства, им не нужны были друзья, им нужны были силы, навыки, уважение.       Чжебом с трудом выжил в первый месяц, ведь при попытках биться за еду ныло побитое тело, и те, кто был сильнее него, одерживали верх в мгновение. Тех же, кто был слаб и мал, Чжебом стыдился трогать сам. Как можно отобрать обед у ребёнка лет десяти, если он единственный, у кого ты можешь что-то отобрать? Чжебом ходил голодным. Чжебом спал на улице – на холоде, не в состоянии выбить себе тёплый угол в казарменном помещении. Опять же, можно было выкинуть какого-нибудь юнца, но куда? На эту самую улицу? Ноябрь в Тибете – это мороз, холод, стелящийся по голой глинистой земле снег, это суровые ветры. Никто не объединялся в компании ради защиты себя, младшие не сбивались в кучки, чтобы противостоять старшим, такова была негласная политика Лхатагари, каждый сам за себя и никак иначе. Все могли предать и подставить всех, отравить, столкнуть с обрыва, задушить. Чтобы получить больше, чтобы продвинуться дальше.       Поняв, насколько нежизнеспособный и погибающий прибыл новенький, местные быстро оставили Чжебома в покое. Здесь не били, как в районных разборках, ради смеха и забавы, когда можно добить и без того чахлого. Здесь все бои были нацелены на закаление собственной плоти, на приобретение дополнительных умений. Поэтому если кто-то околевает под забором – его оставляли в покое. Чжебом и сам не верил, что выживет. Он просто не мог восстать против детей, которых только и мог победить в своём нынешнем состоянии. А когда старшие и опытные видели в нём нравственные препоны и совесть, призывавшую жертвовать собой, но не трогать сирых и беззащитных, они лишь ухмылялись, принимая его за чокнутого. Если бы Чжебом понимал тибетский, он бы узнал, что ему дали кличку «Нежилец».       Безвыходность, холод, воспоминания о доме, который становился всё недостижимее и безвозвратнее, всё убивало Чжебома изнутри. Дрожа и забываясь от истощения, он находил какой-нибудь амбар, где держали яков, забивался туда и иногда согревался только теплом и присутствием животных. Он стал неопрятным, от него пахло потом яков, стойлом, сеном и навозом. За очередь в душе тоже нужно было драться. Но сильнее всего сводил с ума голод. Чжебом никогда не знал, что это настолько дикое, необузданное и жуткое чувство, которое заставляет тебя перестать видеть во снах Сынён. Снятся только хлеба, рисовые пирожки, мамины домашние закуски. Он пробуждался от того, что во сне лакал языком мясной бульон, челюсть ходила впустую, будто жуя что-то. Он подскакивал и плакал, сгорая от стыда, что в свои девятнадцать лет – плачет! Его трясло, он постоянно чувствовал себя больным, гниющим, чешущимся. Разлагающимся. Лишь пару раз ему удалось отпить из вёдер каких-то лам, приходивших доить нак, ячьих самок, жирного молока. И от этих глотков, не утоляющих до конца голод, он приходил в агрессивное исступление, становился готовым убить того, кто оборвёт его наслаждение пищей, но лама, призвав на помощь других, отогнал его от ведра.        В это время года и на такой высоте в Тибете не было ни травинки. Самостоятельно можно было найти только снег, или есть землю. Чжебом понял это в один из дней, и не поднялся с соломы, на которой лежал. Незачем начинать день, ничего не изменить, ничего не сделать. Пора признать факт, что он пропал, окончательно и бесповоротно. Нет сил для борьбы, нет сил ждать чего-то. А сломать себя и уподобиться тем, остальным здесь – не было желания. Только бы остаться самим собой… Разве бы Сынён приняла его обратно, зная, что он позволил какому-то ребёнку умереть от голода или замерзнуть ночью в снегу? Зазвучали слова Джунвона, рассказавшего о том, что возлюбленная покинула его, узнав, чем он занимался. А если это было ради того, чтобы выжить? Неужели и тогда не простит? Мёртвый лучше, чем плохой живой? Конечно, лучше. Чжебом таял, не осознавая, когда засыпает, а когда теряет сознание. Во сне он вновь увидел Сынён. Он пропал, не успев попрощаться с ней, что она думает? Во сне она стояла напротив, а он тянулся к ней и кричал, что не хотел покидать её, что любит её, но она не слышала его, стоя за бурной горной рекой. Он кричал и кричал, пока вода от громовых раскатов его голоса не расступилась, и тогда он, радостно вопя, что возвращается, перепрыгнув через камни, схватил Сынён в объятья, но, начав целовать её, вдруг понял, что разрывает её в клочья, хватает куски её тела и ест, жадно ест, пока не насытится. Сынён кричала и вопила сильнее, чем он до этого, но не могла сопротивляться его силе. Он ел её, запивая её кровью, он не мог остановиться, обезумев и, смутно улавливая любовь к ней, тонувшей в физиологической потребности, Чжебом подскочил в холодном поту. Он проснулся, ненавидя себя за свой поступок во сне. Он чудовище, он зверь, он хочет есть. И он хочет вернуться к Сынён. Любым образом, чтобы сказать ей, что он ушёл не по своей воле.       На шатких ногах, бледный, заросший, Чжебом вошёл в столовую, где десятки уже распределились. Из-за его отсутствия еды больше не стало, просто урезали ещё одну порцию. Он увидел какого-то мальчика лет восьми, тот только поставил тарелку и собирался садиться, отняв кушанье у своего ровесника. Чжебом подошёл к нему, схватил за шкирку и отшвырнул с лавки прочь. Мальчишка хотел возмутиться, но поднял глаза и увидел противника в два раза выше. Испуганный звериным и действительно чудовищным видом Чжебома, с бешеными от испуга глазами он отполз прочь. Поев все три раза за день, тем же вечером Чжебом выкинул с тёплой лежанки в казарме какого-то подростка. Ему было плевать на него и на всех вокруг. Что-то человеческое в нём погибало, делая выбор в пользу выживания, а не благородства. Благородными бывают сытые, а пока не наешься – ты просто животное, и ничего больше.        К концу декабря на Утёс подтягивались все наёмники, что уже выполняли задания. С первого января начиналась неделя соревнований за первое место. Тот, кто два года подряд продерживался на первом месте, получал возможность, если хотел, присоединиться к наставникам – чойчжонам, загадочным старикам, руководившим этим местом, иначе к ним не допускали вовсе, если не считать одного из дней экзаменов, когда воин-ученик получал статус вольного брата. Но, присоединившись к чойчжонам, ты уже не мог никогда покинуть Тибет, а к оседлой жизни мало кто был приспособлен и уж тем более не стремился к ней. Чжебом по-прежнему мало понимал происходящее и не мог ни с кем поговорить, просто действовал, как все, двигался с массой, плыл по течению. Он понемногу обвыкался, оправившись от крайней степени истощённости, мозги вставали на место, но до сих пор в нём разъедала душу образовавшаяся тогда черная дыра. Окоченевшие трупики мальчишек уже не шокировали, непонятные смерти тех, с кем ещё вчера ел за одним столом, не удивляли и, что хуже, не расстраивали. Именно в потоке прибывающих к соревнованиям он увидел знакомое лицо. Бобби!       Разогнавшись и поднесясь к нему, Чжебом сжал руку в кулак и, уже занося её, застыл. Бобби повернулся к нему и ухмыльнулся. - А, живой? – сказал он по-корейски. Чжебом не мог сказать, что в тот миг заставило его остановиться, воспоминание о том, что этого парня он не победит, или услышанная наконец родная речь, обретение кого-то, с кем можно будет поговорить? - Живой, - процедил Чжебом. - Паршиво выглядишь. – Рана на разбитой брови еле-еле зажила на его лице, оставив шрам. Он похудел и не стригся с тех пор, как попал сюда. Чжебом предпочитал не видеть своего отражения, но вдоволь представил себя, описанного лишь двумя словами врага. - Как я здесь оказался? - Самолётом, поездом, машиной… как-то так, - пожал плечами Бобби. - Я убью тебя. - Для этого тебе придётся постараться. - Когда-нибудь. Мне не к спеху.       Бобби на кого-то украдкой посмотрел и, будто растерявшись или не захотев быть кем-то замеченным, кивнул Чжебому. - Отойдём-ка подальше.       Они зашли за ячьи открытые загоны, где было видно, что в округе никого. В то же время, открывался вид на главную площадку наёмнического «городка» между основных зданий. Там постоянно кто-то ходил или тренировался, или дрался дело не по делу. - Послушай, если ты ещё не понял, то угрозы тут – не лучший путь к успеху. Допустим, я-то тебя сейчас убить могу, к чему мне оставлять тебе жизнь, чтобы иметь соперника через несколько лет? - Ну так и убей, что же ты?        Бобби только презрительно покривился. - Азарта в этом мало. Я хочу быть среди первых, - он указал взглядом на длинный низкий дом, где жили лучшие. Был морозный солнечный день, и многие из них сидели на лавочке, точа ножи или метая их в мишень. – Видишь вон того, здорового? Это Гцоло, он первый был в этом году, у него все шансы на победу, хотя его чуть-чуть не догнал Николас. Вон там, с левого края стоит, рассмотрел? Кажется худосочным по сравнению с первым, но мастерство необычайное! Третий после них Сандо, рядом с Гцоло, чёрный такой. – Бобби глядел туда с восхищением и блеском в глазах. – Когда-нибудь я буду среди них! Я буду первым! - И что это даст? – скептично, не разделяя авантюрного восторга, спросил Чжебом. - Быть лучшим в мире воином! Как это что даст? Я буду лучшим.       Чжебом покосился на троицу самых умелых наёмников. - Их сюда тоже когда-то силой притащили? - Не знаю, они не общаются с такими, как мы – неумёхами. - Может, языка не знают? - Сандо говорит по-корейски, мы как-то обменялись парой слов… - А ты? - Что – я? - Как тут оказался? - Захотел. - Захотел? Быть здесь? – у Чжебома даже волосы на голове зашевелились. Как можно? Каким надо быть негодяем, чтобы добровольно принять законы и правила этого места? - На Утёс богов не так-то просто попасть. Это престижно. - С удовольствием уступлю кому-либо своё место. Как отсюда выбраться? - Выбраться? – Бобби хмыкнул. – Для этого надо стать наёмником. - То есть… - Научиться драться. Хотя бы, как я.        Несмотря на ненависть и отвращение, которые Чжебом испытывал к Бобби, он стал с ним время от времени общаться, потому что больше ему неоткуда было узнавать что-либо ни о том, что творится тут, ни о внешнем мире. Он взялся за тренировки, убеждаясь, что иного пути к бегству нет, но чем сильнее погружался он в обычаи и нравы Лхатагари, тем меньше представлял, как и зачем вернётся домой? С каждым днём он становился каким-то другим, не считающимся ни с кем, не умеющим жалеть, стыдиться, заботиться, надеяться. На поединке за первое место в январе победил Николас, и, чтобы наверняка не быть свергнутым в следующем году, потому что победу у Гцоло он вырвал с трудом, Николас перерезал ему глотку, хотя смерть соперника была совсем не обязательной. Чжебом не видел ни в ком вокруг понимания, сочувствия, сожаления, хотя видел и улыбки, и смех, и довольство. Те, что пришли сюда сами, считали всю свою жизнь битвой, они были жестоки и непоколебимы, они были готовы умереть в бою, но не жить спокойной, обычной судьбой. Он провёл тут уже два с лишним месяца, и сам задумывался о том, а не есть ли вся жизнь война и кровавый бой?       Джунвон узнал в феврале, с посредничеством Сандо, что Чжебом находится на Утёсе богов. Но у золотых не было таких сил, чтобы вернуть мальчишку. Их было слишком мало, чтобы ополчиться на Тибет, а выкупить у чойчжонов что-либо было невозможно. По крайней мере, все всегда знали, что они не заключают сделок. Джунвон позвонил матери Чжебома, уволившейся ещё в декабре, не сумевшей оправдать для себя того, к кому она отпустила на встречу старшее дитя, и сказал, что её сын жив. Она заплакала от радости и захотела подробностей. Они встретились в маленьком кафе, поговорили. Она хотела каких-нибудь подтверждений и доказательств. Джунвон пообещал попробовать. Она передала письмо сыну дрожащей рукой.        Чжебом, не представляя откуда и как это взялось в его ботинке, нашёл письмо от матери. Прежние чувства, тоска по дому, любовь к родителям и Сынён захлестнули его. Прошло столько дней, недель и даже месяцев! Тут по-прежнему холод, а в Сеуле, должно быть, весна. Он не хотел заставлять мать страдать и, не зная, куда денет свою весточку, зачем-то написал ответ. Он хотел написать что-то и Сынён, или спросить о ней у матери, но боялся. А если она уже с другим? Если вернулась в агентство к тому… О-о! Нет, слишком больно, слишком! За полгода она могла забыть его сотни раз. А он не сможет вернуться ещё год или два… нет, лучше забыть о ней, да, забыть! Не знать никогда и ничего, верить, что где-то в другой Вселенной они существуют, их любовь, верность. Чжебом ничего не добавил к письму матери и положил его туда же, где нашёл листок от неё. Утром в ботинке было пусто. В Санту Чжебом не верил, и единственное, что приходило на ум – это Бобби. Не пытался ли он извиниться или искупить свою вину таким образом? Напрямую спрашивать не стал, если это не он, то выйдет глупо.        Джунвон вручил ответ на очередной встрече в кафе. Мать, конечно же, узнала почерк сына. За дарованное счастье и возвращённую надежду, она простила мужчину, их глаза встретились, и она отвела свои первой, смущенная и польщённая тем, что увидела. К тому времени – приближалось лето, Джунвон с помощью Ёнгука разузнал кое-что о том, как Чжебом оказался в Тибете. Перебежчика Тэяна схватили и долго «допрашивали», пока он не признался, что послал парня к своему бывшему боссу. В живых за чистосердечные, данные под нажимом показания, не оставили. Дальше путь проследить было сложнее, но в целом Джунвону было достаточно знать то, что похищение и пропажу Чжебома организовал его основной конкурент. Давно надо было избавить Сеул от этого наркобарона, сутенёра и бандита! Планируя расправу над главарём Мапо, Джунвон всё чаще виделся с матерью Чжебома и забывал про дела. К нему приходила вторая молодость. Сначала беседы были связаны только с сыном, письмами и информацией о нём, потом он позвал её в ресторан просто так. Она согласилась. Её совсем огрубевший и обозлившийся на жизнь после исчезновения Чжебома муж изводил её дома, ему всё чаще не нравилось то и это, он всё критиковал, прекращая ворчать только при появлении Югёма. Если бы не Югём, единственная отрада, она бы уже ушла от него, но младший сын ещё держал их друг с другом. Но он не смог удержать мать от того, чтобы однажды она не надела своё лучшее платье, последний раз одевавшееся лет пять назад, и не пришла ночевать домой, увезённая Джунвоном в номер гостиницы. Муж всё понял и перестал с ней разговаривать. Она стала каждую пятницу не возвращаться домой. Пока после очередной, седьмой, выходя из гостиницы, Джунвон не упал, пронзённый пулей снайпера, нанятого Тэяном.        Сынён к весне кое-как оклемалась, стала выходить во двор и подолгу сидеть на жёлтой лавочке. Иногда мимо проходил Ынкван, или Минхёк, или братья Хёнгу и Чангу. Они здоровались с ней, хотели заговорить, но находили в её лице что-то такое, что заставляло смолкать, опускать глаза и уходить. Она смотрела, как бегает с Югёмом Чонён и искала в себе силы жить дальше, искала смысл. Перед младшей сестрой ей не хотелось выглядеть сломленной, и она, вспоминая, что всегда хотела быть актрисой, улыбалась и сияла в основном только для Чонён, для остальных уже не находила запасов жизненной энергии.       Ближе к лету она услышала разговор мамы по телефону. Та говорила тихо, явно не желая быть услышанной, но интуиция подсказала Сынён, что её касается то, о чём говорят. Она подкралась к комнате и затаила дыхание. - Ну, главное, что он жив! - с облегчением сказала она. У Сынён заколотилось сердце. – А почему же он сбежал, сказал хоть? Нет? Господи, может, дождёмся, объявится когда-нибудь и всё объяснит сам!        Сынён не стала продолжать слушать. Она прекрасно поняла, о ком идёт речь, но вместо того, чтобы обрадоваться, она была раздавлена второй раз. Он всё-таки жив. Он связался с матерью, дал о себе знать, но ничего не сделал для того, чтобы успокоить её – свою девушку! Всё-таки, он трус, жалкий и подлый, и все её подозрения о том, что он испугался ответственности и не хотел большего, чем секс, подтвердились.       Девушка подошла к своему столу, за которым занималась, учась в школе. Посидела какое-то время в пугающем, вакуумном оцепенении и, как механический робот, ничего не чувствуя, ни о чём больше не думая, подтащила к себе стопку учебников. Ей нужно пересдать в ноябре экзамены на результат получше. Ей нужно строить карьеру, зарабатывать деньги. И для этого все средства хороши, особенно – использование мужчин. Не на это ли они напрашиваются своим поведением?        В ноябре Сынён действительно пересдала экзамены куда лучше и поступила позже на факультет искусств. Но ещё до этого, как-то раз, она приехала домой далеко за полночь. Родители и сёстры не спали, не могли до неё дозвониться, волновались, когда она открыла дверь и, спокойная, хладнокровная и ярко накрашенная – будто только-только освежила макияж, окинула всех взором и пошла в ванную, готовиться ко сну, умываться и ополаскиваться. Мама поняла всё без слов, отец догадывался, но подтверждение нашёл лишь в лице жены. Никто ничего не сказал, слов не было. Сынён получила свою первую незначительную роль в коротком сериале и начала своё восхождение по карьерной лестнице. Блестящее красивое авто, на котором её подвезли, визгнуло под окном и уехало.