Бракованная партия

Омегой Соло был стервозным, как и человеком, только хлеще. Илья с ним намучился. Пытался держаться подальше, но это не всегда удавалось. Во-первых, из-за частых совместных заданий, во-вторых, американец сам постоянно лез к нему, нарочно ходил хвостом. В период течки был вообще крах. — Мне некогда искать альфу, поэтому удовлетворять меня будешь ты, — уже после второй миссии заявил Наполеон. — Принимай таблетки, — отмёл Курякин. — Они плохо скажутся на моём здоровье, а есть естественный и полезный способ сократить время моей нетрудоспособности. Соло подчёркнуто не добавил «приятный». Оно и верно: Илья тоже не видел для себя ничего приятного в сексе с этим надушенным хлыщом. — Нет, — отрезал он. Конечно, американец предполагал, что ответ будет именно таким. Наверняка, даже рассчитывал на это. Поэтому моментально использовал запрещённый приём. Наклонил голову набок, в сощуренных глазах заплясала насмешка. — Ты струсил, большевик? Щеки Ильи вспыхнули как от пощёчины. И он наглядно и несколько раз доказал Соло, что советские альфы ничего и никого не боятся. Тем более порочных и развратных капиталистических омег. С тех пор каждую течку происходило почти одно и то же. Соло удовлетворял им свою природную похоть, заставлял спать из желания поиздеваться, засмущать, а Илья с остервенением демонстрировал ему, что агент КГБ не спасует ни перед какими сложностями. В выигрыше, с точки зрения шпионского профессионализма и физиологии, в конечном итоге оказывались оба. Соло был искусным и изобретательным любовником, выжимал все соки. К тому же, пах маняще, хоть и приторно — молодым липовым мёдом. Русский подозревал, что на этот аромат, когда ковбой пропадает вне его поля зрения, слетаются и другие любители сладенького. Иногда он ощущал в мёде примеси не только своего миндаля, но и посторонних хвои, сандала, жгучего перца. Он не мог не признать, что лощеный американец выбирал себе только элитных альф. Как к этому относился? Да никак! Ну, старался никак не относиться. Всё равно же каждую течку Соло, словно по команде, возникал перед ним и насмешками затаскивал в постель. Вероятно, вся прелесть спать с суровым, но неприметным напарником, к каким Илья себя относил, для него состояла именно в возможности помучить малоопытного партнёра, обозначить своё превосходство. Это было сродни ритуалу. Пускай тешится. — Я не хочу от тебя залететь! — всякий новый раз повторял Соло, кидая в него пачку презервативов. — Будто мне нужны дети от тебя, — парировал Курякин и нарочито тщательно раскатывал по стволу неудобную резинку. Нередко у них доходило до сцепки. Соло ругался, ворчал — больше из вредности. Говорил, что с него хватит неумёхи и эгоиста, но через месяц снова появлялся в его спальне, вне зависимости жили ли они в одной квартире или в разных, пасли ли «объект» или кисли в отпуске. Сегодня Соло не было — Илья прекрасно знал расписание его течек. Шёл уже третий день, а американец не давал о себе знать, хотя обычно доставал его с первых часов. Илья волновался. Неугомонный ковбой мог сменить любовника, а мог попасть в неприятности. Волновался, а не ревновал. Тактично выждав до вечера, он попробовал дозвониться, потом отправился на конспиративную квартиру ЦРУ. Начал поиск с неё. На условный стук дверь не открыли, но за ней явно кто-то находился. Осторожно, чтобы не попасть в неловкую ситуацию, застав напарника на чьём-то члене, взломал замок и проник внутрь. Свет лился только из кухонной двери. Густо пахло кофе с корицей, коньяком и сигаретами. Любой из них мог быть как настоящим запахом, так и генерируемым возбуждённым альфой. Липовый мёд в этом благоухании почти не слышался. Бесшумно ступая под прикрытием темноты, Курякин приблизился к яркому прямоугольнику и заглянул в кухню. Молясь, чтобы американец обнаружился там привязанным к стулу с ядерной бомбой на коленях, а не голым на обеденном столе под каким-нибудь мужланом. Он склонялся к первому варианту, потому что для занимающегося непотребствами Соло было слишком тихо. Соло любил громко. Илья с облегчением отметил про себя, что не угадал ни с тем, ни с тем. Соло находился в кухне, стол тоже фигурировал среди деталей интерьера, но американец не лежал на нём с разведёнными ногами, а сидел за ним, подпирая руками голову. Обращенная к Илье спина была напряжена, обычно идеально залаченные волосы беспорядочно взлохматились и вились крупными кольцами, воротничок расстёгнутой рубашки небрежно отогнулся, и в целом Наполеон, хоть и не выглядел неопрятно, но не был по обыкновению выглаженным. Что являлось тревожным знаком. — Ковбой, что с тобой? — стремительно приближаясь, спросил Курякин. С этого ракурса увидел и пепельницу с дымящейся в горе окурков сигаретой, и полупустую чашку кофе с корицей, и початую бутылку коньяка, и недопитый стакан. Соло не убрал головы с подставленных рук, лишь поднял глаза. Не удивился. Удивился Илья. Взгляд Соло был непривычным. Затравленным, без капли спеси. Трезвым, хотя в бутылке не доставало добрых двести граммов. Растерянным и напуганным. — Что с тобой? — выпалил Курякин. Раздавленный вид блистательного американца поразил его. — Тебя кто-то обидел? Формулировка звучала глупо, Илья это понимал, но не меняла сути. Омеги в течку уязвимы. Соло гениальный вор, но в физической силе заметно отстаёт. Красивый и острый на язык, он легко мог нарваться на грубого беспринципного альфу, подвергнуться насилию. Соло опустил глаза и вновь спрятал лицо за сомкнутыми предплечьями. Кровоподтёков и меток на видимых частях его тела не наблюдалось, но поведение было далеко от типичного. Курякин вскипел от неизвестности, собрался тащить информацию клещами, но Наполеон убрал одну руку, облизал губы, сглотнул и глухо сообщил: — Я залетел. Илья успокоился. И покрылся ледяным панцирем безразличия, преграждая нахлынувшим эмоциям путь наружу. Доблядовался ковбой. Тут он ему помочь не может. Тут он ни при чём. К сожалению. Только непривычная боль в глазах американца, которые тот всё время отводил, заставила сдержать ехидную реплику. — Что будешь делать? — сухо спросил Илья. — Аборт? — Мне нельзя делать аборт, — вновь подняв и опустив глаза, признался Наполеон. — По медицинским показаниям. Илья не нашёлся, что сказать. И не хотел искать — саднящая холодность не отпускала его. Повернуться бы уйти, да напарник сейчас был таким беззащитным, каким русский никогда его не видел и не предполагал, что такое в принципе возможно. Срабатывали инстинкты альфы оберегать омегу. Только они, повторил себе Курякин, и всё. — Сообщил отцу ребёнка? Ты знаешь, кто он? Илья принюхался, чтобы уловить запах оплодотворившего альфы, который в некоторых случаях исходит от беременного омеги, но табак, кофе и коньяк заглушали всё. Мёда и миндаля было совсем немного. — Знаю, — на секунду встретившись глазами, кивнул Соло. — Ты. Илья вздрогнул, но быстро взял себя в руки. Взвившееся радостью сердце окаменело под напором рационального ума. — Не делай из меня дурака, ковбой. Я не могу быть отцом — я предохранялся. Всегда. Ты сам давал мне презервативы. — Последние оказались с браком, — отвернувшись, выговорил Соло. Устало и обречённо. Голова всё ещё покоилась на руках. — Ага, заливай! — безжалостно хохотнул Курякин. — Вспомни получше, с кем ещё развлекался. Несомненно, кто-то побогаче и повлиятельнее. Хвоя, сандал, перец. Соло не повернулся, не вспылил. Даже ещё ниже опустил голову. И его надломленные, задушенные интонации не изменились. — Я больше года не сплю ни с кем, кроме тебя. С ними, может, и обнимался, давал целовать, но сплю только с тобой. Курякин оцепенел и почему-то поверил. Безоговорочно. Наверно, потому что весь этот год хотел верить. Миндаль, которым теперь явственно оттенялся мёд, подтверждал. Теперь и Илья сглотнул. Покосился на второй стул, но не шевельнулся. Он принял решение. — Ковбой, рожай, а я заберу ребёнка. Не будет тебе обузы. Соло впервые посмотрел прямо и долго. Но счастье в зрачках не засияло. — Что? — не понял Илья. — Почему не устраивает? — Дело в том… Я не хочу отказываться от ребёнка. — Будешь воспитывать ребёнка от меня? — Курякин поразился, как ядовито прозвучала фраза. Соло, тоже уловив злой цинизм, втянул голову в плечи и отвернулся. Дёрнул плечом. — Ты ещё не понял, большевик? — еле слышно спросил он. Почти риторически и до предела горько. Илья нахмурил брови, мысленно прокручивая все вводные. Вдруг всё сложилось. — Ты хочешь оставить ребёнка, потому что он мой? Ковбой… Наполеон, ты меня любишь? — Давно… — Ковбой! Ты бы ещё дольше молчал! — Илья обнял его. — Я рад, что ты залетел, Соло, а то бы до старости не выяснилось. — Только поэтому рад? — Наполеон запустил пальцы ему в волосы. — Нет, — нехотя признался Илья и быстро перевёл тему. — Ты боялся? Ковбой, я думал, ты на это не способен! — Я не знал, нужен ли тебе ребёнок от меня… Ты говорил… Илья завладел его губами, просунул руку под рубашку к плоскому ещё животу. — Ты идиот, Соло! — прошептал он между ласками. — Ты тоже много всякой чуши нёс… Как я не захочу ребёнка от тебя? Я мечтал об этом с твоей первой течки при мне. Сколько ты здесь сидишь, изводишься? — Третий день. Когда течка не началась, сделал тест и узнал. Я боялся потерять тебя… — Говорю же — идиот. Так, тебе нельзя сейчас пить и курить. — Илья встал и смёл всё со стола в мусорное ведро. — Наш ребёнок должен родиться здоровым и крепким. Наполеон за спиной вздохнул. Ничего, потерпит ковбой. Течный он стервозный, а беременный, получается, — ранимый и восприимчивый. К концу срока станет, наверно, капризным и раздражительным. Ничего, пора заканчивать игры в поддавки и наконец показать этому взбалмошному омеге, что значит настоящий русский альфа. Илья мечтательно хмыкнул.