"Не моя" моя любовь

Никто из них не знал, когда это началось. Спроси у Жени, в какой момент все изменилось, она растерялась бы в ответе. И вряд ли Николай помог бы, она всерьез подозревала, что на этот раз вечно остроумному королю не хватило бы красноречия. Просто в один из не самых погожих вечеров в привычное время она не покинула его покои после допроса, а осталась до утра. Впрочем, их встречи по вечерам давно перестали быть допросами. Когда-то давно, после «гибели» Алины и победы над армией Дарклинга, возможно. Николай приказал ей являться трижды в неделю и подробно расспрашивал о ее службе Дарклингу, об отравлении своего отца, о шпионаже за матерью. Благодарная за помилование, Жена отчитывалась во всех подробностях. Постепенно резкий, холодный допрос перешел в спокойный, заинтересованный разговор. Вместо жесткого стула и холода неосвещенной комнаты появилось комфортное кресло и горящий камин. Раньше, чем Женя осознала, к камину и креслу добавился крепкий чай и сладости, и разговор превратился в дружескую беседу и обмен воспоминаниями. Они нуждались в общении с друг другом. Для Николая она была единственной близкой ниточкой, ведущей к родителям, которых он оставил еще в юношестве, к матери, по которой он скучал, даже если не признавался, и к королю, которого вопреки всему продолжал считать единственным отцом. Для Жени он был той возможностью окунуться в то спокойное, когда-то счастливое прошлое: до того, как появилась при дворе Алина, а Дарклинг сошел с ума; до того, как знакомый мир Равки разрушился за пару месяцев… до того, как она стала «сокрушенной». Ей нравилось, что Николай, так долго остававшийся вдали от Равки, появившийся в самый разгар борьбы с Дарклингом, тем не менее, нес дух той самой страны, к которой Женя привыкла. Ей нравилось, что он не знал ее особо раньше. Что смотря в его глаза, она не видела постоянного стыда и сожаления, тех, кто помнил ее красивой, без этой повязки на глазу, без следов Дарклинга на теле и психики. В его глазах она не выглядела проблемой, которую нужно починить, какой была для Давида. Она не была его необъятным грузом вины, каким лежала на хрупких плечах маленькой, святой Алины. Ему она не служила напоминанием об участи, которую удалось избежать, как было с Зоей. Она была просто Женей Сафиной. И это чувство опьяняло. И он опьянял. Красивый, умный, обаятельный, у него всегда была наготове веселая история, или забавная шутка, едва он чувствовал, что она падает в сожаление и тоску по прошлому. Для той, кого он когда-то называл преступницей, он был удивительно внимателен к ней. Жалел, разумеется, как и все вокруг. Женя прекрасно понимала это, но его жалость не вызывала отторжения, как с остальными. Прошло немало вечеров, прежде чем он признался ей: он жалеет не ту Сафину, которой она стала. Он жалеет ту, которой она была. Ту, которой пришлось терпеть домогательства его отца, ту, что ненавидела его мать, ту Женю, которая предала свою первую и единственную подругу ради одобрения своего благодетеля. Новая Женя Сафина вызывала у него лишь восхищение: силой, стойкостью, гордостью. Новая Женя Сафина доказала для него, что красота не уходит с несколькими шрамами, если у человека есть внутренний стержень, есть характер, который помогает подниматься, бороться и устоять. Новая Жена Сафина для Николая была истинным проявлением красоты. После такого откровения она была той, что поцеловала его первой. Захваченная собственными эмоциями, просто подалась вперед, с полубезумной улыбкой прижавшись к его губам. Через секунду пожалела о своем порыве, но отстраниться уже не дал сам Николай, увлекая в новый поцелуй. Будто оглушенная, Женя перестала мыслить еще до того, как он потянул ее за руку к себе на колени. Столик с чайным сервизом опрокинулся, но едва ли они заметили шум. Охваченные влечением, они бросились к друг другу, ища в тесных объятьях утерянное в жизни. Бездумно, беспомощно, безнадежно. Николай целовал ее кожу так, словно шрамов не существовало для него. Впрочем, под тканью белоснежной рубахи он прятал не меньше рваных, уродливых полосок поврежденной кожи. Они оба разрушены одним и тем же человеком… спасены тоже одним… Между ними лежало гораздо больше общего, чем казалось. И теперь эти сходства змеей скручивались в тугой узел, норовя ужалить их до конца жизни. Без противоядия. Где-то там, на задворках мелькнули мысли о Давиде, о том, что Николай — король, а она… что-то вроде помилованного генерала, о том, что все это бессмысленное безумие, но Святые, как он целует… Не остается сил возражать. Поцелуй за поцелуем Николай вытеснил все крамольные мысли о чем-то, кроме него. Кафтан сброшен с плечей резко, почти грубо, рубашка немилосердно потрепана в области горла. Безумие не терпело промедлений и их первый раз произошел отнюдь не нежно и целомудренно, они так и остались в его кресле, а любые неудобства стер наплыв адреналина. Его движения решительные, смелые, Николай не давал и шанса опомниться, а она не хотела играть в разумную девушку. Руками цеплялась за мужскую шею, пытаясь удержаться в нужном темпе, прежде чем совсем обессилит. Его голос шептал какие-то глупости, но Женя не разбирала слов, ловила только ритм рваного дыхания. Оставляя плеяду поцелуев на его скуле, она не обращала внимания даже на боль в упирающихся в спинку кресла коленках. И когда наступила разрядка, к ее удивлению, они не оказались охвачены жаром стыда. Никто из них не чувствовал, что только что свершилась ошибка. На каминных часах едва ли полночь, и не дав Жене отдышаться, Николай снова увлек ее поцелуем, на руках унеся в глубину комнаты. Возможно, первый порыв был спонтанным решением, минутной ошибкой, временным безумием… Все дальнейшее назвать так было бы лицемерием. Второй раз случился в спальне Николая, без спешки, без нервных движений, полный волнительного изучения тел друг друга. Близость, созданная за месяцы бесед у камина, искала возможности воплотиться в физических прикосновениях, в чувственных моментах на двоих, в общем дыхании, шепотках, блуждающих по оголенной коже. И Женя тонула… позволяла накрыть себя с головой этим безрассудством, этим грехопадением. Простой, эгоистичное желание — утопать в его губах, руках, знающих, умелых, сильных, но нежных. Он знал ее тело. Знал, как управлять ее вожделением. Одно дуновение вдоль шеи и кожа покрывалась мурашками. Неспешное движение вдоль ребер и тело вздымалось от томления. Твердая рука на внутренней стороне бедер и с губ срывался хныкающий стон. Это она сама дала ему силу над своим телом? Он знал все ее слабые точки, потому что она сама рассказала? Невольно показала, как обрести над ней власть, когда делилась своими мечтами? Это ее откровенность создала между ними такую связь? Ответа Женя не знала, признаться, она и не искала истины. Просто проживала каждую минуту, как последнюю, этому она научилась в войне. Беседы больше не велись за церемонным чаем у камина, теперь они рассказывали друг другу истории, лежа на мягкой постели, блуждая пальцами по шрамам друг друга. Наверное, она не вспомнит более счастливых минут в своей жизни, и тем болезненней будет их отпускать… — Та зверюга три дня тащила наш корабль. Не скажу, что было очень весело, но мы здорово сократили путь. — Давид предлагает пожениться. — тихо произнесла Женя, по инерции продолжая водить ладонью по его предплечью. — Если ты хотела заставить меня перестать говорить о моих морских подвигах, выбрала не очень удачную шутку. — мрачновато заметил Николай, хотя на губах сохранилось подобие улыбки. Женя почувствовала, как тело его напряглось, и интуитивно поняла, что надо дать ему встать, стараясь не воспринимать близко к сердцу то, как он отвернулся от нее. Сама Женя завернулась в одеяло, запоздало подумав, что ночи сейчас стали намного холодней, чем когда начались их отношения, и немудрено — прошло несколько месяцев, близилась зима. — Ты согласилась? — наверное, ей должно льстить, что голос у Николая звучит настолько сломленным, но она чувствовала только щемящую тоску. Сейчас не время для ублажения своего эго. — Нет. Пока нет. Но это ничего не изменит… Я соглашусь. — на самом деле, она не планировала, но только что поняла, что это ее единственный выбор. Свободная, она всегда будет тянуться сюда, и он будет ее принимать. А вечно продолжаться так не может. Он должен жениться, должен обеспечить страну наследниками…и вряд ли нужно будет начинать правление с интрижки с фавориткой. Да и она — самая неподходящая кандидатура для подобной роли. Не бывает фавориток уродливей любой королевы. — Зачем? — вопрос бессмысленный, но все равно прозвучал, и Жене пришлось собрать всю себя в кулак, чтобы достойно ответить. — Мне нужно думать о будущем…и Давид хороший. Он любит меня. — Считаешь, только он один? — усмешка у Николая прозвучала болезненно зло, но Женя была к этому готова. — Не надо… не произноси этого. Это лишь усложнит все. Глупо, какая женщина не хочет слышать признания от любимого мужчины? Та, что собралась уйти из его жизни. — Ты же знаешь, я мастер все усложнять. Он снова шутил… Прятался за шутками, чтобы не рассказывать искренних мыслей. Давно он с ней он не опускался до таких трюков… Почему-то от этой мысли тоже больно. — От того, что я не произнесу этого вслух, ведь ничего не изменится. Мои чувства не исчезнут от тишины. Ты лишь пытаешься притвориться, что так будет легче забыть о их существовании. Будет проще игнорировать происходящее, если не давать этому названия. — Ненавижу твою проницательность. — к ее ужасу, ответ прозвучал глухо, хлюпающее. Она даже не заметила, когда начала плакать. Николай снова развернулся к ней, притянул за талию к себе…спрятал лицо в распущенном огне ее волос. — Ты больше не придешь? — ему страшно услышать ответ, но они оба знали, что она скажет. — Не в том качестве, как сейчас. Но я все еще твоя верноподданная, и исполню любой приказ моего короля. Если бы можно было сохранить навсегда это дурманящее ощущение его поцелуев на шее, плечах, щекотку дыхания под волосами… Он не хотел ее отпускать, она не хотела уходить, так зачем же они все равно расстаются? Глупая, жестокая жизнь. — А если я прикажу быть моей любовницей? — Исполнила бы… но ты не прикажешь. — тихонько она усмехнулась, еще позволяя себе вольно поцеловать его ладонь. — Моя чертова совесть. Она всегда мешает мне жить вольготно. — он сконфуженно положил голову ей на плечо, все еще не разжимая объятий. Ведь никому не будет плохо от лишнего часа, верно? — Николай…прекрати. — она одернула его руку, призывно блуждающую вдоль линии бедра. О Святые, как она собралась уходить, если не может даже перестать реагировать на его тело. — Скажи это еще раз… Произнеси. Еще один раз… Она слишком слаба, чтобы отказывать ему в просьбах… — Николай. Николай… Николай- с каждым новым шепотом добавляется новый поцелуй, новое касание тел… И потом снова были ласки… прощальные, оглушительно любящие…печально нежные… И снова были разговоры… просьбы, увещевания…и снова поцелуи, снова единение тел. Любой приговоренный перед смертью пытается урвать последние секунды жизни. Они — узники, который уже увели на расстрел. Она ушла от него только утром…оборвав всю их историю холодным, правильным: — Прощайте, Ваше величество. Выйдя из королевских покоев, она встретилась взглядом с собственным отражением в зеркале. Забавно поворачивается жизнь, пару лет назад, она была готова удавить себя за то, что король Равки касался ее тела, а сейчас все, чего ей хотелось быть — остаться в постели Николая на всю жизнь… Нет… не Николай… Ей нужно было привыкать. Николая больше нет, остался лишь король. Ваше величество. Его имя она сможет сохранить лишь у себя в глубине сердце. Осколком болезненной любви, которую она спрячет ото всех, кроме себя. Его имя останется ей молчаливым шепотом в мыслях, тайным всхлипом по ночам в спальне мужа, личным постыдным секретом, о котором она будет вспоминать лишь в минуты слабости. Она знала, так бывает… Ее лучшая подруга так хранит чужое имя…имя, которое известно только ей, хотя Женя и знала, кому оно принадлежит. Как знала, что в этом постыдном для всех секрете, Алина никогда не призналась бы никому. Даже ей… Наверное, особенно ей. Женя просто видела отражение этой саднящей боли где-то в глубине глаз Алины. Она видела, и узнавала в них собственную тоску, и не осуждала… Не ей было осуждать… Есть такие отношения, на которые нет ни прав, ни законов, запретны даже сами мысли о подобных. Есть такие чувства, которые обречены с самого начала. Есть такая любовь, которая не может быть твоей, но принадлежит тебе. Такая ловушка «не своей» любви...