Океан вчера был злой, как чёрт

      За окном бушует свирепый океан, а дома такой противный, промозглый холод, от которого не спасают ни тёплые свитера, ни даже камин, тихо потрескивающий из глубины комнаты.       «Привет. Пишу, скорее, по привычке. Наверное, отложу в стол, как и кучу других таких же, и не отправлю. Снова.       Ты знаешь, вчера океан был злой, как черт. Я думал, что снесет все окна в доме или сам дом прямо в воду. А там же вода ледяная, ужас! Да ты и сам, наверное, помнишь…» «Или не помнишь. Даже меня, может быть, уже не помнишь…»              Рука дрогнула, и ручка упала на стол, укатываясь к стене, куда слабый свет лампочки почти не дотягивался. Дурак ты наивный, ничего он уже не помнит. Феликс беспомощно обнимает себя за плечи. А может… хотя бы немного, самую малость, вспоминает?       Он ушел несколько месяцев назад, когда городской театр позвал его к себе. Чан тогда был счастлив без меры и ушел за музыкой, за славой. Прямо туда, вниз с горы, в город. Там уж точно не до тебя с твоей наивной преданной любовью. Там лоск и заоблачная известность.       А Феликс остался здесь, в доме на горе совсем один. Остался ждать, чтобы Ему было куда вернуться, чтобы было к кому. За Чаном из дома ушли краски, ушла музыка, остались только серые деревянные стены и пианино посреди комнаты, которое осталось для Феликса напоминанием, что что-то здесь было живо.       Они купили этот дом у милой пожилой пары почти даром. Те жили здесь почти всю жизнь, а потом то ли внуки, то ли дети решили забрать родственников в город. «Дом с историей,» — Чан улыбался, переходя из комнаты в комнату и заглядывая чуть ли не в каждый угол. — А здесь пианино поставим, давай? — он указал пальцем на пустое пространство в гостиной. Феликс тогда был согласен на что угодно, лишь бы они просто могли быть рядом. — Акустика здесь шикарная.        Рвано выдохнув, Феликс вновь берется за ручку.       «Твое пианино стоит и дожидается. Я к нему не притрагивался совсем. Ты же знаешь, что я ничего не смыслю этих в нотах и гаммах, хоть ты и пытался меня учить.»       Феликс и музыка — вещи несовместимые. Большая черная махина в центре комнаты для Феликса как инопланетянин, которого он не в силах понять абсолютно. Что-то мурлычет из-под чановых рук, а что — непонятно. Они будто бы говорят на разных языках, и единственное, что их объединяет — это Чан, который находит подход к обоим.       Инструмент заехал в дом чуть ли не раньше хозяев, пока ещё не было мебели. Пришлось даже вынуть оконную раму и затаскивать его впятером через большое кухонное окно, потому что в дверь пианино просто не входило. Чанбин без конца матерился и бухтел то от тяжести, то от ветра в лицо, получая за это неодобрительные взгляды Хенджина с другой стороны инструмента, а потом недовольно ворчал на него же, но честно помогал тащить.       Музыка доносилась из дома на горе почти каждый день, а океан подхватывал и уносил мелодии далеко-далеко за горизонт.       Феликсу нравилось, как играет Чан. Как его пальцы пробегают по клавишам, как он хмурится и закусывает губу, когда играет какую-то сложную партию, и как он устало улыбается, когда, наконец, заканчивает что-то обязательно очень красивое, а потом оставляет инструмент в покое и затаскивает Феликса в крепкие объятия в постели или перед камином. Чан любил музыку до одури. Но Феликса больше. От Чана обычно пахло детским мылом, ветром и пастой от ручек, которые он, с головой ушедший в создание новой композиции, каждый раз разгрызал до такой степени, что они протекали. И у него руки обжигающе тёплые, когда он берет ими ледяные стопы и ладони Феликса, чтобы как обычно попытаться согреть. «Лягушка» — зовёт ласково, держит ладони в своих, и целует фаланги длинных кривоватых феликсовых пальцев. «Неделю назад к нам пришёл кот. Весь черно-белый такой, взъерошенный. Он даже спал со мной несколько дней на твоей стороне кровати.»       Феликс перестал отправлять письма примерно месяц назад, как только перестали приходить на них ответы от Чана. Внутри ныло и болело, но он продолжал бережно их писать почти каждый день, а потом забрасывал в стол. Не отправлял, потому что слишком гордый. Продолжал писать, потому что совесть замучала. Ну как же, обещал ведь. *** — Ты же будешь мне писать? — Чан стоял в дверном проёме с широченной улыбкой, которую Феликс прежде не видел. Такая яркая, полная надежд и уверенности в том, что всё не зря. И внутри у Феликса аж жгло от желания поцеловать, но он лишь улыбнулся, почесывая затылок. — Ну конечно, каждый день буду, - Они долго смотрели друг другу в глаза, и Феликс вдруг не выдержал и засмеялся. Так легко, будто они сейчас не расстаются на долгие месяцы. – Иди уже, пока я не заревел. Чан подошёл ближе к Феликсу, подцепил двумя пальцами прядь волос, убрав ее за ухо, и мягко поцеловал в лоб. Феликс последний раз вдохнул уже родной, едва ощутимый запах того самого мыла и лёгкого парфюма, который Чан открывал только по особым случаям, и поджал губы. И правда сейчас заревёт. – Люблю тебя, лягушка. Одевайся теплее, — Чан простоял еще немного, будто бы пытаясь запечатлеть в памяти каждую веснушку на феликсовом лице, а потом ушёл, не переставая улыбаться. – И я тебя, — Феликс вытер влажные глаза. Сказал же. ***       Феликс прикусил кончик ручки, задумчиво бегая взглядом по стенам комнаты. Он не знал, о чем еще написать. Хотелось писать о чем угодно, лишь бы получить хоть пару строк в ответ. Но новых писем давно нет, а старые перечитаны вдоль и поперёк. Поэтому Феликс привычно запечатал письмо, а потом кинул в ящик стола, чтобы никогда уже больше не доставать, и встал с жалобно скрипнувшего старинного стула.       На улице холодно. Настолько, что даже чанова кофта, которую он оставил как напоминание о себе, не спасает, и внутренности смерзаются в один большой комок и падают куда-то на дно туловища. Феликс встал почти на край, у самого обрыва, с тоской глядя на бушующий океан. Где Чан сейчас? Все еще в городе или уже уехал?        Когда они сидели здесь с Чаном в первый день после переезда год назад, было чертовски тепло. Чан тогда пошутил, зарываясь носом в Феликсу в висок, что от жары у него скоро наэлектризуются волосы. Феликс искренне смеялся от того, как на душе было хорошо и свежо. Будто бы прямо сейчас все обломки пазла, которые все никак не складывались между собой, вдруг встали в цельную картину.       Но после ухода Чана тепло не было ни разу. Может, потому что погода тоже злится. Ведь Чан больше не приходит смотреть на звёзды по ночам, больше не сидит часами, глядя на океан и выкуривая сигарету за сигаретой, и больше не зовёт Феликса на улицу «просто побыть вместе». А может, потому что ноябрь.       Феликс совсем продрог, наблюдая за беснующейся стихией, но остался стоять. Потому что лучше так, чем снова вернуться домой, в холодную тишину, в которой никто не возьмёт продрогшие ладони в свои теплые руки и ласково не назовёт «Лягушкой». Пазл, собранный так трепетно, снова рассыпается.       Феликс не знает, сколько времени еще прошло, прежде чем он все-таки решил вернуться обратно в дом, но пальцы уже с трудом разгибались и побледнели. Он проводил взглядом одинокую чайку, стремительно удаляющуюся к горизонту, и уже дошёл до двери, как услышал знакомый оклик, отозвавшийся мелкой дрожью во всём теле: «Феликс! Лягушка!» Сначала подумал, что показалось, но острый укол куда-то в сердце вдруг заставил обернуться. А вдруг нет.       Чан стоит, улыбается, в руках чемодан и бумага. Вернулся. – Я решил, что лучше отдам тебе письма лично! Он помнил, писал. Конечно же помнил. Шаг, два, три, расстояние сокращается. Прижимается и обнимает крепко, дыхание спирает. Скучал. Руки все такие же обжигающе горячие, волосы все также пахнут детским мылом, будто бы не было этих нескольких месяцев, будто бы он вообще не уезжал.       Они не отрывались друг от друга, наверное, несколько часов. Остервенело целовались, разбрасывая одежду и случайно сшибая предметы с полок, подолгу подпирали стены, не в силах двигаться дальше. Пальцы путались в кудрявых чановых волосах, тело мелко вздрагивало от его катастрофической близости, крышу срывало от этих чёрных глаз прямо в душу. Феликс немного охрип и вообще с трудом двигался, при этом блаженно улыбаясь при взгляде на Чана. — Я скучал, — тихо произнес Феликс одними губами, уверенный, что Чан его услышал. – Я тоже, ужасно, — последовал такой же тихий ответ. Сил на разговоры не осталось. Они только смотрели друг на друга по-дурацки влюбленно и неверяще, будто бы еще мгновение, и этот мираж растворится в воздухе, а они снова останутся порознь. Феликс встал с кровати и вернулся за стол, достав из ящика последнее письмо. Он обернулся через плечо на Чана, мирно спящего на кровати, и внутри вдруг теплой волной разлилась нежность, похожая на мини-цунами, захлестнувшая с собой еще и все органы в придачу. За окном бушует ледяной океан. Но дома этого больше не чувствуется. Феликс улыбнулся, вновь хватая ручку. «Ты знаешь, океан и сегодня был злой, как черт. Но ты, наверное, уже видел. Феликс»