Арчибальдовна от А до а

      Первая кукла Барби меня до смерти напугала. И дело не во внешнем виде игрушки. Дело в том, что мне ее вообще подарили! Не понимаете, да? Тогда обо всем по порядку.       Началось с того, что я упала с этих чертовых птичек. Скульптурная композиция в виде сидящих друг на друге птиц, скажу я вам, так себе замена детской площадке. С детскими площадками в середине девяностых было туго. В одном дворе – качели, в другом – широкие качели, в третьем – качели-качалка (говорят, это называется балансер), в четвертом – паутинка. Знаете, что такое паутинка? Железная махина в виде полусферы из переплетенных железных труб. Думаю, паутинки и сейчас стоят на тех же местах, если только не разверзлась земля и не поглотила их, грешных. Ибо паутинки неубиваемы. Все остальное в те лихие, как принято говорить, годы убивалось мгновенно. Так что в поисках рабочих качелей можно было бродить часами и вернуться домой несолоно качавшись. Зато процветали альтернативные способы развлечения: мы бегали по гаражам, лазали по деревьям, играли с битым стеклом. На птичек забирались, опять же.       Так вот, я на них полезла и упала. Краткий миг свободного падения, и здравствуй, земля! Попе стало больно, глазам мокро, а рот открылся и закричал. Ударялись ли вы, дорогие потомки, копчиком? Это такая часть позвоночника, которая могла бы быть хвостом, белым и пушистым или, наоборот – серым и голым. И биться этими позвонками больно. Так что орала я, должно быть, громко.       Кое-как успокоившись, пошла с мамой домой. Дом на горе, а чертовы птички у подножия, недалеко от школы и автобусной остановки. Ежедневный подъем в гору достоин отдельного лирического отступления. Летом идти в гору жарко, зимой тоже неприятно: на тебе сто одежек, и ты под ними потеешь, но воздух холодный, часто и глубоко им дышать больно. Закрываешь нос варежкой, но все равно страдаешь. Не понимаю альпинистов.       Идем, значит, в гору. Я реву, мама то утешает, то подгоняет, то бессильно игнорирует и тянет за собой. Не будь рядом мамы, я бы, думаю, лучше справилась с дорогой домой: хныкать было бы не для кого. До вполне сознательного возраста практиковала такое: начинала реветь на пороге квартиры, если гуляла одна и на улице час назад, например, упала или кто-то обидел. Только не рассказывайте про сбрасывание нервного напряжения и контейнирование эмоций. Тогда таких слов не было. Потому и в садик меня перестали водить: слишком уж мощно сбрасывала после него истерики в уши родителей.       Дома меня уложили в кровать. Еще одна боль из детства. В нашей семье постельный режим назначался на все время болезни. Неважно, тридцать восемь у тебя температура или тридцать семь – лежи. Смотреть телевизор нельзя, читать книги нельзя. Можно спать. Можно пить чай с малиной и потеть под двумя одеялами. Можно разглядывать ковер и воображать, что это карта неведомых земель. Можно придумать героя, поместить его в эти земли и озадачить приключениями. А вы думали, как становятся писателями? Сочетание скуки и воображения. Первое важнее.       И вот лежу я в кровати, скучаю. Копчик уже и не болит почти. Да, лучше не принимать некоторых положений, но вообще-то все эмоции давно позади. Чай, не первый раз падаю. Помнится, играли зимой с братом в альпинистов, и мне в лоб отрикошетил ледоруб, то бишь лопатка. Крови-и-и-и-ищи было! Нет, не понимаю я альпинистов. А тут даже крови нет, просто попа побаливает. Пройдет.       Мои философские настроения улетучились с приходом папы. Потому что пришел он раньше конца рабочего дня и подарил мне куклу Барби. Тут-то я поняла, что дело дрянь! Почему? Попробую объяснить, призвав на помощь очередное уклонение от темы.       Девяностые. Лихие они или нет, но довольно-таки небогатые. У моих родителей трое детей. Мама в затяжном декрете, папа кормит пятерых. Так что слово «купи», озвученное детскими устами, воспринималось как ругательное. Ответ обычно звучал или по-домостроевски строго и однозначно: «Нет», – или по-еврейски вопросительно: «Зачем?» Вот зачем мне кукла Барби? У меня же есть штук пять советских кукол, некоторые даже умеют моргать. Не скажешь же: «Потому что у всех есть» или «У нее же грудь!» Упрямства во мне было маловато, аргументы не сочинялись, и постепенно просьбы сходили на нет.       Не подумайте, игрушки у нас были. В большом количестве и хорошие, как я теперь вижу с высоты прожитых лет. Но ко всяким модным новинкам родители относились настороженно и скептически. Так что и тамагочи у меня не было (брала взаймы у одноклассницы, потом у сестры), и футболки с Дикаприо («Титаник» я до сих пор целиком не видела, Лео уже тогда был страшненьким, но футболку все-таки хотелось. Пора, наверное, признать, что я поверхностный и завистливый человек.) Даже первый сотовый телефон мне достался благодаря аппендиксу сестры. Сей кишечный отросток воспалился, сестра легла в больницу и получила для связи с домом телефон. Когда ее выписали, я телефончик-то и отжала.       Так, кажется, это уже отступление от отступления. Возвращаюсь к кукле. Учитывая родительское отношение к новомодным игрушкам вообще и куклам Барби в частности, я могла получить ее лишь в ислючительнейшем случае. Например, на смертном одре. Так что папино желание поддержать стукнутую дочь подарком, конечно, похвально, но в тот момент вызвало панику. Мгновенно я поняла, что удар копчиком – рана смертельная. И хотя родители это клятвенно отрицали, кукла Барби (красивая, в белой шубке, из-за которой впоследствии мы чуть не разругались с лучшей подругой) яснее ясного давала понять: дни мои сочтены.       Однако внимательный читатель по самому факту наличия сих мемуаров догадается, что я ошибалась.