Увядающие

      Рей подбирает с земли голубые лепестки.       «Дерьмо,» — тихо шепчет он, нервно сжимая их в дрожащей руке. Если бы только его цветок цвел в лесу Благодатного дома или хотя бы кашель не терзал его горло сегодня так сильно, то повода для волнения бы не было, но количество раскиданных по траве лепестков слишком велико, чтобы ими не заинтересовались родные Рея.       Он обреченно поднимает голову к бескрайнему небу и снова натыкается на такой ненавистный и вместе с тем любимый голубой цвет.       Цвет глаз Нормана.       Рей задумчиво щурится на солнце, задаваясь вопросом, когда же он понял, что… нет, когда же он влюбился в него?       Облака лениво плывут над его головой, ветер лохматит черные волосы, даже кашель, мучивший его все это время, прекращается, но Рей не может найти ответа.       Может, все еще пытается вспомнить он, это все потому что они с самого рождения были вместе? Потому что стерлась грань между тем, когда Норман был для него просто другом, а не любимым человеком? Норман и Эмма слишком много сделали дня него, для Рея, жизнь которого была сущим адом. Пусть даже они и не знали правды о доме, но они всегда были рядом, они единственные, ради которых он еще живет, но…       «Этот гребанный цветок все испортил,» — он недовольно цокает языком, а затем продолжает подбирать лепестки Агератума. Может быть, Рей даже назвал бы его красивым, если бы только тот не поселился у него в легких.       Ханахаки — редкая болезнь, при которой больной откашливает цветы из-за неразделенной любви. Настолько редкая, что, заболев ею год назад, он так и не смог найти никакой информации в книгах библиотеки, пусть и перерыл их все. Спасло его лишь то, что у него была возможность попросить книгу о различных болезнях у Изабеллы, и он непременно ею воспользовался.       Однако даже в них информации было недостаточно. Единственное, что он знал о Ханахаки это то, что она смертельна. И что есть всего один способ излечиться от нее: сделать так, чтобы тебя полюбили в ответ.       Вот почему болезнь Рея была неизлечима. Ведь ему было прекрасно известно, что Норман… Норман любит Эмму.       «Значит, мой цветок называется Агератум… — Рей сидел и листал Энциклопедию Цветов полгода назад темной ночью. — Агера… Хах… Агератум Голубая сказка. Да, — его лицо исказила насмешливая улыбка, но даже она не смогла скрыть печали в его глазах. — Вот уж действительно — сказка.»       Норман никогда не полюбит его, он всегда это понимал. Но даже само название цветка словно издевалось над ним, вновь напоминая Рею об этом.       Ведь сказка это выдумка, ложь, неправда, то, что никогда не случится.       От этих мыслей Рей мрачнеет, быстрыми, резкими движениями засовывает лепестки в карманы штанов, а затем неспешным шагом направляется в сторону Дома, на ходу вытирая рот от крови тыльной стороной ладони — прозвенел колокол.

***

      Эмма и другие дети приветливо машут ему рукой, когда он подходит к дому, Норман кивает головой и Рей отвечает ему тем же, чуть улыбаясь, чувствуя уже такую привычную ноющую боль в груди.       Никто из них не знал правды, да и никогда не узнает, он позаботиться об этом. Вот только его слишком частые походы в одиночестве в лес могли выглядеть подозрительными даже в глазах маленьких детей.       Именно поэтому он заранее сообщил всем, что будет уходить утром и вечером медитировать для «очищения своего разума, что помогает освободить ум от ненужного хлама (не то чтобы у меня он там был…), мыслить яснее и в целом положительно влияет на работу организма, что необходимо для того, чтобы писать тесты на 300 баллов, тебе, Эмма, это точно не помешало бы, а, как думаешь?». Естественно, Эмма легко повелась на такую простую провокацию и какое-то время даже ходила медитировать вместе с ним на одной из полян леса, однако ей и еще нескольким любопытным ребятам это быстро наскучило, ведь сидеть на месте смирно хотя бы двадцать минут было для них непосильной задачей.       Таким образом он сумел отвести от себя подозрения и препятствовать тому, чтобы Эмма и Норман шпионили за ним (он вполне допускал такую мысль, ведь они вдвоем могли волноваться за него), а то, что это было вполне в духе «странного Рея» сыграло ему на пользу.       Вот только он туда не медитировать ходил, а нормально прокашляться голубыми лепестками, которые почему-то вырывались на свободу именно по утрам и по вечерам (хоть ему и приходилось с трудом сдерживать себя во время медитаций с другими детьми). А в остальное время своего провождения на поляне он задумчиво сидел под деревом и размышлял, размышлял, размышлял…       В конечном итоге ни Норман, ни Эмма так ни о чем и не догадались, Рей был уверен в этом.       Глупые, им и не нужно знать. Ни то, что он болен Ханахаки, ни то, что он любит Нормана.       Скрывать свои чувства Рей давно привык, а уж такое чувство как любовь он уж точно сумеет сохранить в тайне. Ведь он не хотел видеть боль в глазах Нормана от осознания того, что тот ничего не может поделать со своими чувствами. Он не хотел, чтобы Эмма волновалась за него и чувствовала вину за то, что именно она является предметом воздыхания Нормана.       Он хорошо скрывал свою влюбленность в течение двух лет, но на третий появилась эта ужасная болезнь. И ужасная не потому что она медленно убивала его, совсем нет. У него уже давно пропало желание жить, его заменила навязчивая идея спасти своих друзей от ужасной участи, именно поэтому сама болезнь Ханахаки не особо волновала его. Его пугала лишь только возможность того, что Норман и Эмма все узнают.       «Интересно, насколько сильно они расстроятся?» — отстранено думает он, сидя под раскидистым деревом и машинально перелистывая страницы книги, в сюжет которой он совершенно не вникал. — Хотя… это уже не имеет значения. Я в любом случае покончу с собой еще до того, как терпеть эту боль станет невыносимо.»       Рей знает, те, кто больны Ханахаки не живут дольше трех лет. Он болеет этим уже около года, может, чуть больше, а до его четырнадцатого дня рождения осталось всего восемь месяцев.       Пока он только мог кашлять голубыми лепестками, что прорывались сквозь его легкие и противно царапали горло, отчего они практически всегда были запачканы кровью, но совсем немного. Дышать с каждым месяцем тоже становилось все труднее, но ему пока удавалось держать лицо так, что даже Мама ничего не заподозрила.       «Хотя… даже если она и догадывается об этом, это не имеет значения. Главное — все равно мозг. Но если говорить про психическое состояние человека, то оно у меня уже давным давно испорчено.».       — Ре-ей! — звонкий голос Эммы совсем рядом с ним заставил его вздрогнуть: он так задумался, что даже не услышал, как она подошла.       — Чего тебе? — он смотрит на свою подругу, на позади маячившего Нормана, на детей, что всей гурьбой высыпали на улицу и понимает, о чем его сейчас попросят.       — Рей, поиграй с нами в догонялки!       — Пожалуйста, Рей!       — Ну же, чего ты опять тут сидишь?       Его обступила толпа ребят. Глядя на их умоляющие лица, он тяжело вздыхает, но тем не менее медленно встает с насиженного места и коротко бросает, захлопывая неинтересную книгу:       — Так уж и быть.       Водит снова Норман. Рей пытается вспомнить, когда же он играл с ним в эту игру в последний раз, но на ум ничего не приходит. При виде Рея и Эммы, направляющихся к нему, тот удивленно поднимает бровь, как бы говоря «да неужели?», а Рей в ответ ехидно улыбается: «еще посмотрим, кто кого сделает».       Но он сдается уже на десятой минуте: легкие неумолимо жжет. Рей останавливается перевести дыхание, проходит пару шагов, но тут же загибается от очередного приступа кашля (но хоть в этот раз без цветов).       «Бегать теперь стало… намного тяжелее,» — рассеянно замечает он, вытирая рот рукавом и вставая в полный рост, когда его в этот момент находит Норман и аккуратно кладет руку ему на плечо.       — Поймал, — он мягко улыбается, разворачивая его к себе лицом, но улыбка тут же спадает, сменившись беспокойством, когда он замечает бледное лицо Рея и проступившую на его лбу испарину. — С тобой все в порядке?       — В-все в норме, — врет Рей, неожиданно для них обоих запинаясь. Рука Нормана, лежащая на его плече и едва касавшаяся его шеи, такая теплая, но он быстро отцепляет ее от себя, и хмыкает. — Видимо, я проиграл. Остался кто-нибудь еще?       Норман сверлит его серьезным и внимательным взглядом еще добрых тридцать секунд, подозревая, что Рей что-то ему недоговаривает, но тот стоически выдерживает взгляд любимых голубых глаз. Наконец, Норман медленно кивает, все еще с волнением поглядывая на Рея.       — Эмма.       — Что ж, тогда я пойду обратно к ребятам, — Рей делает прощальный взмах рукой и скрывается за деревьями.       Норман хмурится.

***

      Недели сменяются одна за другой, а Рей с тревогой и напряжением ожидает того момента, когда Эмма и Норман узнают о настоящей сущности Благодатного Дома. Его устройство для уничтожения датчиков уже почти готово, осталось только дождаться подходящего момента, и уже все мысли тогда будут заняты не Норманом и болезнью, а планом побега из этой фермы.       Но время идет, и Рей вдруг с неожиданностью замечает, как в последнее время неважно выглядят Норман с Эммой. Какие-то побледневшие, не такие энергичные как обычно, особенно Эмма, хотя активности ей не занимать.       Хотя, думает парень, он сам наверняка выглядит не лучше.       «Неужели уже обо всем догадались?» — нервно размышляет Рей, сидя в столовой за ужином и время от времени поглядывая на своих друзей. Норман задумчиво ковыряет еду в своей тарелке, а Эмма, пусть и ведет себя как обычно, смотрит по сторонам как-то иначе.       Это замечает и Мама, и в этот же день просит разузнать Рея, не выведали они чего лишнего, хотя они оба понимают, что это невозможно, ведь последняя отправка была месяц назад.       Он так и поступает, но не столько из-за приказа Мамы, сколько из-за собственного волнения.       — Что с вами происходит? — прямо спрашивает он следующим вечером у Эммы и Нормана, пусть и смотрит он пристально на последнего. Норман неловко отводит взгляд, хоть и пытается выглядеть невозмутимым.       — Ничего серьезного… — бормочет он, и это так не похоже на обычного собранного друга, что Рей удивленно застывает на месте и обращает свой взгляд на снова энергичную Эмму. Вот она-то снова вела себя как обычно, и Рей уже думает, что-то, что ему показалось, не более чем игра его воображения и излишняя подозрительность.       — Ты только не смейся, — вдруг просит Эмма, чуть улыбаясь. Дождавшись кивка друга, она продолжает. — Просто вчера мы думали о том, что совсем скоро нам придется расстаться. Твой день рождения уже через несколько месяцев, а это значит… Это значит, что… — она замолкает, посерьезнев, и Рей видит, что это действительно беспокоит ее и от этого осознания всей ничтожности этой проблемы ему хочется смеяться.       Что он и делает, пусть из-за цветов не так свободно, как ему хочется, в ответ получая тычок под ребра от Эммы и ее сердитый крик:       — Ну ты же пообещал!       Норман тоже начинает посмеиваться над этой ситуацией, и вскоре их дружный смех плавно перетекает в повседневную болтовню.       Рей рад, что они пока ни о чем не догадались.       Но все это спокойствие вскоре заканчивается. В день, когда на съедение демонам отправили Конни. Или точнее, спустя несколько дней после этого события.

***

      О том, что Норман с Эммой обо всем узнали, становится понятно сразу. Оба хмурые, нервные, постоянно косятся на Маму, да и как тут не понять, когда Рей сам отправил их с Зайкой к воротам? Вот только этого Зайку они еще и умудрились оставить там же.       «Какие же они… — Рей скрипит зубами от досады и беспокойства, не в силах подобрать подходящего слова к своим друзьям. — Надо же было так проколоться…»       Впрочем, Рей уверен, с этим он справиться тоже сумеет. Надо только отвлечь Маму и поговорить с ребятами, что он и собирался сделать изначально, но в данной ситуации все стало несколько сложнее.       О том, что он двойной шпион и знал всю правду о Доме еще с самого детства, он говорить не собирался. Ровно как и то, что покинут они эту ферму без него.       Да, он вовсе не собирается сбегать отсюда. И не только из-за его решения, принятого много лет назад.       Он просто устал.       Возможно, что из-за того, что Норман постоянно был рядом с ним, его болезнь протекала не так критически, как это могло быть. Да, был постоянный кашель, с цветами или без, был холодный пот, выступающий на всем его теле, а также бледный цвет лица и временами дрожащие руки. Но все это он мог вытерпеть. И все же…       Однажды он с большим трудом заставил встать себя с кровати. Передвигаться теперь тоже было крайне тяжело, а каждый вдох отдавался болью в легких.       Рей начал думать, что сейчас он сам стал ненужным балластом, от которого следует избавиться.       «Но это не страшно,» — отстранено думает он, глотая без воды очередную таблетку обезболивающего. В который раз за месяц. Благо, что аптечкой с лекарствами почти никогда не пользуются.       Вздыхая и чувствуя, что таблетка уже начинает действовать, Рей направляется к выходу из Дома, полный решимости расспросить обо всем Нормана с Эммой и начать составлять план побега вместе с ними. Естественно, сбегут они отсюда только…       — Мы сбежим все вместе! — упрямо кричит Эмма, размахивая руками и с пламенем в глазах пытаясь донести это другу. Несколько секунд Рей стоит как громом пораженный, а затем злость и волнение берут свое, и он начинает яростно спорить с этой дурехой. «Как такое ей вообще могло в голову прийти?» — мысли вихрем проносятся в его голове, пока он снова и снова старается доказать ей всю опасность этой затеи. В полном бессилии он оборачивается к смеющемуся Норману, но сразу понятно, что объяснять Эмме тот ничего не собирается, и Рей чувствует, как что-то екает в его сердце.       Конечно же. Неважно насколько тяжела ситуация, он всегда будет поддерживать ее. Даже если все это может привести к их смерти.       — Но ты ведь не такой! — теперь спорят они вдвоем, пока Эмма отходит к стене подальше. — Ты невозмутим и всегда находишь верный ответ! Так объясни, почему?! — Рей срывается и, приблизившись к Норману, хватает его за ворот рубашки. Он чувствует, как быстро колотиться его сердце, дрожат руки, и вдруг с необъяснимым, всепоглощающим чувством безысходности, понимает, что знает ответ.       — Потому что я люблю ее, — так просто говорит Норман, с мягкой и доброй улыбкой на лице.       — Что? — голос внезапно садится. Эти слова, сказанные так нежно в сторону Эммы — как нож в спину Рея. Несколько секунд он стоит в полной прострации, чувствуя, как все темнеет в его глазах, все, кроме лица Нормана.       Как… больно.       Рей ведь знал все еще с самого начала. Что у него нет ни шанса. Что Норман любит Эмму. И все-таки, где-то в глубине души, он надеялся, что все это — неправда. Что может и на него Норман посмотрит как-то иначе.       Он знал все это еще очень давно. И все-таки — почему же сейчас ему так больно..?..       — Я люблю Эмму и хочу, чтобы она улыбалась, — слова Нормана звучат как через толстый слой ваты. Рей осознает, что все еще держит его за рубашку и сразу же отпускает, тем временем стараясь вернуть своему лицо былое безразличие, но даже это становится непосильной задачей.       «Не получается, — в ужасе понимает Рей, в отчаянии стараясь сморгнуть непрошеные слезы, что грозили прямо сейчас вырваться наружу. — Ну же, улыбнись, засмейся, скажи что-нибудь, пока Норман… пока Норман не…»       Его метания внезапно прерывает какой-то странный резкий звук прямо рядом с ним. Сухой, надрывный и такой громкий.       «Погодите-ка… Это что.?.. Не может быть,» — мысли Рея путаются, пока он с ужасом смотрит на то, как Норман, сгибаясь пополам от кашля и зажимая себе ладонью рот, роняет на землю несколько зеленых лепестков.       Это же… Гортензия.       — Нет, — едва слышно произносит Рей, и слеза все-таки скатывается по его щеке. — Нет, нет, нет, не может быть, Норман, ты… — «разве это не взаимно?!» — почему, Норман?! — кричит он, и в этот момент острая боль пронзает все его тело. Цветки, что так упорно рвались наружу с момента признания Нормана, но были подавлены обезболивающим, наконец нашли выход в надрывном кашле Рея, и он, не в силах больше стоять и падая на колени, понимает, что теперь больше уже ничего не будет как прежде.       ...Звенит колокол, означающий конец свободного времени, садится солнце, и его лучи отражаются на деревьях, на ярко-рыжих, как само закатное небо, волосах.       — Какая жестокая шутка, — Эмма криво улыбается, но печаль застывает в ее глазах, когда она роняет на землю черные лепестки Морозника.