Два раза...

Мори — мафиози и убийца. Человек, погубивший своими приказами сотни мешающих ему людей. Сотни ради тысяч. Он не должен сожалеть или горевать. Работа давно вытеснила все прекрасные чувства из его души: почерневшей, загубленной, полной пороков. Работники Портовой Мафии даже не задумываются о том, что их босс человек, верят в бессердечную сущность Мори настолько, что он и сам не принимает за истину свои чувства. Разве может жестокий убийца по-настоящему радоваться шумным улицам и веселым людям? Разве может мафиози привязаться к кому-либо? Он не может ничего, даже любить. Огай способен только соблазнять, искушать, а потом тянуть за собой в пучину Ада. Мужчина верит в это так же сильно, как не верит в Бога, но спокойные серебряные глаза и тихий голос заставляют разойтись пелену лжи, как бы говоря: «Ты обычный человек с самыми обычными человеческими чувствами». Чувства тянут еще глубже, чем убийства: на самое дно, в пучину, к тонким сухим губам, к смуглой мягкой коже, к запаху, смешавшему в себе железо, кровь и булочки с корицей. На том задании они были союзниками, прикрывающими спины друг друга. Неудивительно, что Мори оттолкнул Фукудзаву от летящей куда-то в живот пули, повалившись сверху, прижимая к холодной земле. Их лица, перепуганные и испачканные, были так близко, что сердце Огая застучало с утроенной силой. Хотелось наклониться и коснуться, но он отстранился от Юкичи и свалился рядом, чтобы перевести дыхание после затяжной битвы. Наверно, именно тогда он впервые за много лет ощутил себя живым человеком. С живым сердцем и настоящими эмоциями. В следующий раз… Их нельзя было назвать врагами, скорее, условия мирного договора не были оговорены. Но Мори, проклиная все, а больше всего себя, тащил бессознательное тело Фукудзавы к себе домой. Там, на кровати, среди мягких подушек и теплого одеяла, он выглядел особенно прекрасно. Слишком прекрасно для Огая. Руки сжались в кулаки, тело наклонилось ближе к чужому. Настолько, что дыхание стало общим, и… Мужчина как ошпаренный отскочил, до крови прикусывая губу, чтобы привести мысли в порядок. Он потер лоб ладонью, тихо матерясь под нос, а, когда поднял голову, Юкичи уже не спал, внимательно глядя своими серебряными глазами, будто желая проникнуть под кожу. Они играли в гляделки несколько секунд, прежде чем Фукудзава притянул Мори за шиворот и поцеловал. Огай замычал, забарахтался, в голове так и било: «Что происходит?!» — но сильные руки перехватили его за талию и прижали ближе, не давая шанса снова улизнуть. И вскоре мужчина отвечал на поцелуи, зарываясь руками в пепельные волосы. Это было невероятно смущающе. Обычно любовники куда-то торопились, кусая губы, спеша стащить одежду, а Фукудзава целовал тягуче, медленно и глубоко. И это заставляло сердце Мори трепетать гораздо больше, чем все пошлости мира. Когда губы, наконец, разъединились, Юкичи хотел было что-то сказать, но Огай тихо пропел: «Шшш…» — и умостился на груди так мило, что слова застряли в горле. Дрема накатила тяжким грузом, умиротворенный Мори лежал, тесно прижавшись, забирая тепло для своего холодного тела. И глаза закрылись сами собой…