Запах табака

В мокрых от дождевой воды ладонях крутились и сыпались измельчённые, высушенные листья. Шипело пламя на кончиках грубых пальцев, лицо застилало густое облако дыма, тем непрогляднее из-за влажного воздуха. По навесу отчаянно колотило каплями, листва деревьев в саду шумела, взлетая и падая под напором дождя. Тобирама глубоко затянулся и выдохнул, зарываясь мокрыми пальцами в чёрные волосы, разметавшиеся по его грязно-бежевым хакама.  — Убери лапы, — прошипели снизу, и волосы выскользнули из пальцев. — Иначе я опять провоняю насквозь. Изуна оттолкнулся от бёдер Тобирамы, стряхивая с мокрого хвоста остатки воды прямо тому в лицо. Тобирама поморщился, кашлянув и выпустив ещё облако дыма в спину Учихе. Его спина, на которой висела чёрная водолазка Тобирамы, скользнула из-под навеса и замерла. Противно-мокрая ткань облепила узкие плечи, острые лопатки, заставляла струиться по ней длинные угольно-чёрные пряди, позволяя видеть, как медленно, едва заметно и размеренно двигаются дыханием рёбра.  — Вонять ты будешь сегодня мокрой псиной, — негромко вторил Тобирама, покачивая трубку в руке. — Опять. Изуна ничего не ответил. Он стоял спиной к Сенджу, подставив лицо каплям дождя. По лбу и щекам стекала вниз вода тонкими струями, попадая за ворот и заставляя мурашки бегать по спине. Чёлка облепила скулы и нос, забираясь в уши и мерзко щекоча шею. Но Изуне было всё равно — Изуна любил дождь. Любил тяжёлый запах озона и мокрой травы, любил, когда промокала насквозь одежда, любил влажную кожу лица, любил выжимать длинный хвост в ванной после. Любил смотреть в серое небо, любил, когда влага заливала глаза и висела на кончиках ресниц. А ещё больше он любил бесить всем этим Тобираму.  — Псина!.. — выплюнул Тобирама, эхом себе же. — Точно псина! Изуна ухмылялся, игнорируя колени и локти, которыми его пытались отпихнуть от себя. Он навалился всем мокрым телом на сухого и чистого Тобираму, перевернулся на спину и снизу вверх посмотрел в недовольные алые глаза.  — Мокрый провоняешь ещё быстрее, — Тобирама нарочно выдохнул вниз, и Изуна скривился и закашлялся. Сенджу оставил попытки сбросить с себя это недоразумение, с которого ручьями сбегала вода на колени и дощатый пол. Нет, он не любил дождь и терпеть не мог, когда Изуна так делал. Но это ощущение прилипших к бёдрам прядей и приятная тяжесть на коленях были так привычны, что, казалось, уже въелись в него так же сильно, как и запах табака. Он переложил трубку в левую руку и снова, не глядя, запустил пальцы правой в волосы Изуны и слегка сжал их. Изуна довольно прикрыл глаза, ничуть не поморщившись грубости — Ну точно довольный пёс. Они сидели так ещё долго — и дождь всё лил и лил, и Тобирама вновь и вновь забивал трубку и выдыхал дым вниз. Изуна лежал с закрытыми глазами, положив мокрую руку на не менее мокрое колено Тобирамы, а Тобирама смотрел на беснующиеся под ливнем деревья в саду. Он бессознательно перебирал подсыхающие пряди, чуть потягивая и сжимая, поглаживая, отпуская и мягко сгребая в охапку вновь.  — Будешь так много курить — сдохнешь, — насмешливо проговорил Изуна, приоткрывая один глаз.  — Будешь так много болтать, — Тобирама выдохнул, всё ещё не глядя вниз. — договоришься. Сенджу вдруг спихнул с себя Изуну, поднялся и, сжав трубку в зубах, скрылся в доме. Учиха фыркнул. Его начинало потряхивать от холода в мокрой одежде. Он быстро стянул с себя чёрную водолазку и форменные короткие штаны, брезгливо бросая их на землю. И вновь сел, устремляя взгляд куда-то в серое, безжизненное небо. Вскоре на плечи упало тёплое одеяло, а у левой руки глухо ударилась о пол кружка. Повеяло теплом. Тобирама сел рядом, не отрываясь от трубки и маленькими глотками отпивая горячий чай. Изуна почувствовал, как тёплая рука скользнула под одеяло, одёргивая край и ложась на талию, мягко сжала и потянула на себя. Покорно прижавшись к горячему телу и уронив голову на твёрдое плечо, Изуна снова прикрыл глаза, невольно втягивая табачный дым. Он не любил запах табака. Не любил и невольно тянулся ближе, видя, как Тобирама глубоко затягивается и долго выдыхает. Не любил. Но с ним было лучше.