И завтрашний день, он не будет последним...

      Долгая разлука сводила с ума.       И вот после стольких месяцев я снова в Винтерфелле.       Санса.       Она ждала.       В её глазах — трепет, ласка, целый мир, в котором я тонул без остатка.       Боги…       Её объятия сжали меня так крепко, что между нами оставалась лишь преграда из тонкой ткани. Я чувствовал её дыхание на своей коже и знал — больше не отпущу. Ни за что.       А потом был пир.       Я, как мальчишка, украдкой ловил её взгляды. Но Дейенерис видела. Сидела рядом, наблюдала, будто читала мои мысли.       Да, она моя королева. Да, между нами вспыхнуло что-то на Драконьем Камне — ярко, но недолго, как искра в ночи. А теперь… ничего. Лишь холодное послевкусие угасшего пламени.       Но Санса…       Я помнил тот день, когда она пришла ко мне, сбежав от Болтона. В памяти — будто вчера: худые плечи под рваным платьем, глаза дикой лани, дрожь в пальцах, впившихся в мой плащ. Она пахла страхом и зимним ветром.       Я обнял её — и почувствовал, как сердце бьётся так сильно, что, казалось, разорвёт кольчугу. Передо мной стояла уже не та угловатая девочка, что покинула Винтерфелл. Это была женщина, выкованная страданиями — хрупкая и опасная, как лёд на Горькой реке.       Той ночью я не спал. И в следующую. И в десятую после. Мысли о ней жгли сильнее, чем виски Дорна. Запретные. Греховные. Сладостные. Порой казалось — ещё один её взгляд, ещё одно прикосновение, и я рухну, как стена перед тараном.       Боги милосердные, за что вы послали мне эту пытку?       Видеть её каждый день. Слышать голос. Чувствовать аромат вереска в её волосах… и знать, что это — предел. *****       Всё изменилось, когда она узнала о Дейенерис.       Санса стала холодной, как северная ночь. Её взгляды — короткие, осторожные, будто касались меня лишь случайно. Улыбка — ровная, выверенная, словно заученная перед зеркалом. Она отворачивалась, прятала дрожь в пальцах, хоронила эмоции там, где я не мог их достать.       Но с Дени… с Дени она оживала.       Язвительные реплики. Колкие взгляды, острые, как «Игла» Арьи. Каждый её жест, каждое слово — будто удар кинжалом, точный и болезненный.       Это была ревность.       Но почему?       Из-за трона? Из-за власти? Или…       Из-за меня?       Мне было больно смотреть. Я не хотел, чтобы они враждовали. Но в глубине души, там, где таились запретные мысли, что-то ёкнуло. Тёплое и греховное.       Мой разум играл со мной.       Находясь так близко от Сансы, я безумно тосковал по ней — по тихим разговорам в полумраке библиотеки, по тёплым взглядам, по лёгким прикосновениям, когда она смеялась. От одних воспоминаний сердце колотилось, как в бою. Я пытался сопротивляться. Но не мог.       О, Боги, во что я превращаюсь?       Той ночью мысли о ней не отпускали. Рука сама потянулась вниз — сначала осторожно, потом с жадностью. Желание накатило, как шторм в Замерзшем Заливе, сметая стыд и разум. Я стиснул зубы, но уже не мог остановиться. Тело напряглось, кровь гудела в висках, и вдруг — взрыв, волна, падение.       Когда сознание вернулось, я лежал, уткнувшись лицом в подушку, с горечью и блаженством на языке. На мгновение стало легче. А потом — снова падение в пропасть. *****       Бран призвал меня на совет. Его голос, холодный, как зимний туман, сообщил: «У нас три дня до прихода Ходоков.»       Кузнецы денно и нощно ковали оружие, лучники запасали стрелы, а я… Я стоял среди этой суеты, чувствуя себя предателем. Ведь пока армия мертвых марширует к нам, все мои мысли принадлежали ей.       Сансе.       Воспоминания о прошлой ночи жгли щеки, но не остужали кровь. Я ловил себя на том, что ищу её в коридорах Винтерфелла, как пьяница ищет последний глоток вина. Каждый её взгляд — кинжал. Каждая улыбка — яд. А я… я был готов принять и то, и другое. *****       Санса стояла у чардрева, хрупкая, как зимний рассвет.       Бледные пальцы сжимали кору, губы шептали молитву — или признание? Когда наши взгляды встретились, она вздрогнула, будто тронутая холодным ветром. Впервые с моего возвращения мы остались наедине, и в этот миг я осознал — Боги жестоки.       Потому что даже после всех этих ночей, проведённых в плену её образа, я не был готов.       К её слезам.       Они текли по щекам, как талые воды весной — тихие, неудержимые. Я не успел понять, не успел спросить — она прижалась ко мне, дрожащая, отчаянная. Тепло её тела, манящий запах цветов в волосах…       Семь проклятий. Я чувствовал, как теряю себя. Как желание сжигает всё — долг, страх, разум.       Я прикоснулся губами к её плечу. Но она вдруг отстранилась.       В её глазах — не просто страх. Ужас.       — Джон, я так боюсь потерять тебя!       Её слова прожгли меня насквозь. Не «мы не можем», не «это грех».       А это... Битва, смерть, конец.       И я понял — она не боится моих прикосновений. Она боится, что завтра меня не станет.       Её слова повисли между нами, жгучие, как дыхание дракона. Я чувствовал, как дрожит её тело, как учащённо бьётся её сердце. Она смотрела на мои губы, её собственные приоткрылись — розовые, влажные…       Мгновение — и я увидел в её взгляде то же пламя, что пылало во мне.       Но затем она выскользнула из моих объятий, легкая, как северный ветер, оставив после себя лишь шепот извинений и невыносимую пустоту.       Мое сердце колотилось так, будто я снова стоял перед армией мертвецов. Но на этот раз врагом была правда, которую мы едва не выпустили на свободу.               *****       На рассвете я обошел войска.       Воинство Винтерфелла стояло в полной готовности — копья, как лес после ледяного дождя, доспехи, поблескивающие тусклым светом. Мы поднимали дух солдат песнями и крепким элем, но в воздухе висело нечто тяжелее стали — предчувствие конца.       Сегодняшний день нужно провести с теми, кто дорог.       И я думал только о ней.       Воспоминания о вчерашнем не отпускали — как она смотрела на меня, не как на брата, а как на мужчину. Этот взгляд нельзя было перепутать ни с чем.       Где она? Почему прячется?       Я нуждался в ней, как в последнем глотке воздуха перед прыжком в ледяную бездну.       Вернувшись из Цитадели, Сэм нашел меня в септе. В последние дни я часто приходил сюда — может, боги даруют прощение тем, кто уже наполовину мертвец? Каменные лики Семерых хранили молчание, но сегодня Тарли нарушил его.       — Ты не сын Неда Старка. *****       Тени удлинялись, когда я шагал по коридорам Винтерфелла.       Ждать больше не было сил.       Дверь в её покои поддалась без сопротивления — будто сама судьба расчищала мне путь.       И там, в полумраке свечей, стояла она.       Санса.       Её рыжие волосы, распущенные по плечам, казались живым пламенем в дрожащем свете очага. Ночная сорочка лишь подчёркивала изгибы тела, не скрывая, а соблазняя.       «Боги милосердные…»              Губы её приоткрылись, но ни звука. Только глаза — огромные, синие, как зимнее небо перед бурей — говорили за неё.       «Мы одни» — пронеслось в мыслях.       Тысячи слов толпились в горле. Правда? Ложь? Может, лучше молчать? Но нет — я задыхался от этой тайны.       — Санса… — голос предательски дрогнул.       Даже если вчерашний взгляд был игрой света… Даже если она оттолкнёт… Я должен был сказать.       Она сделала шаг ко мне — и мир перевернулся.       Её пальцы коснулись моей щеки, скользнули в волосы — нежно, как теплый ветерок. Я замер, не смея дышать, боясь, что этот миг рассыплется, как сон на рассвете.        — Должно быть, ты возненавидишь меня…— голос её дрожал. — Но больше я не в силах скрывать это…       Ее губы обожгли меня. В одно мгновение все запреты превратились в пепел. Это было безумие — сладкое, неудержимое, пьянящее. Наши языки сплелись в яростном танце, каждый поцелуй глубже предыдущего, каждый вздох горячее.        Я ощущал ее вкус — сладость мёда, смешанную с чем-то неуловимым, терпким, сводящего с ума.       Ее пальцы дрожали на завязках моего сюртука, срывая их с отчаянной поспешностью. Когда ткань соскользнула, обнажив шрамы, ее прикосновение заставило меня содрогнуться — нежно, почти благоговейно.              Но в её глазах читалась боль.       Ты умер. Ты вернулся. Ты мой…        И тогда во мне что-то сорвалось.       Я накинулся на неё, как голодный зверь, вцепившись в тонкую ткань сорочки. Материя разорвалась с приглушённым хлопком, обнажая бледную кожу. Она упала на кровать и ее рыжие волосы рассыпались по простыням, как пламя по снегу.              — Я люблю тебя, Джон… — ее шепот обжег сильнее любого огня. — Уже давно люблю…               Я заглушил её слова поцелуем, в котором было всё — и ярость, и нежность, и годы запретных желаний. Наши тела слились в едином порыве и я почувствовал, как её сердце бешено колотится. Её грудь приподнялась навстречу моим ладоням, бёдра раздвинулись шире, приглашая, умоляя…       Я вошёл резко, заставив её вскрикнуть — не от боли, а от неожиданного наслаждения. Её внутренние мышцы сжали меня, будто не желая отпускать. Мы нашли ритм — грубый, неистовый, животный.       — Любовь моя, смотри на меня… — прохрипел я, наращивая темп. — Хочу видеть твои глаза, когда ты кончаешь…       Её оргазм накрыл нас как ударная волна. Тело выгнулось, пальцы вцепились в простыни, из горла вырвался стон — громкий, неприличный, восхитительный. Ощущение её пульсаций сводило меня с ума, заставляя двигаться быстрее, глубже…       — Кажется, я … я снова… — Санса задыхалась, но её бедра продолжали двигаться, ища нового удовольствия.              Мы не могли насытиться. Достигнув пика, снова хотели друг друга.       Больше не было ни стыда, ни страха. Я любил Сансу душой и телом и сейчас я знал, что это взаимно.       Когда рассвет окрасил комнату в розовые тона, мы лежали, сплетённые, как корни чардрева — её голова на моей груди, пальцы осторожно скользили по шрамам, будто заживляя старые раны. Я рассказывал ей правду — о крови, о льде, о тайне, которая больше не была проклятием.       Ласково улыбаясь, она обнимала моё лицо ладонями.       Слёзы катились по её щекам, но в глазах горело что-то новое — не страх, не стыд...       Надежда.              Теперь я знал, для кого хочу жить...       И завтрашний день, он не будет последним... *****