Балерина и солдатик

      Себастьян Эрсан задумчиво откинулся на подушки. В эту ночь в его постели обитали сразу трое юных девиц. Похожие на русалок, они распустили свои длинные волосы и оглаживали его в самых пикантных местах. Прикосновение каждой было особенным, но несмотря на то, что ласка была приятной, он не мог избавиться от мысли о танцоре, которого повстречал совсем недавно в Ле Пелетье. Как же он был похож на Ива Люмьера, того, кому принадлежали его душа и сердце! Сначала Себастьян думал, что сможет забыть о случившемся. Уж слишком тот взбудоражил его воображение, которое до этой поры он считал мертвым. Но теперь! теперь у него родилась идея. Поцеловав в макушку одну из русалок, он поднялся на ноги и подошел к изящному секретеру. Достав оттуда письменные принадлежности, он начал писать письмо. Так прошло долгих полчаса. Русалки заскучали, он слышал это, но не смел отвлечься от письма, что, как он думал, принесет ему добычу гораздо более желанную, чем эти безмозглые юные создания. Перечитав написанное дважды, он запечатал конверт и попросил слугу следующим утром доставить письмо адресату при первой возможности. Одна из девушек встала и подошла к хозяину дома и этого вечера, на котором он соблазнил их своей харизмой и телом — стоило признать, оно было великолепно в своей силе.       — Ты вернешься к нам? — Ее ладонь легла на его горячее плечо, а потом спустилась и огладила грудь Себастьяна. Ее не смущали ни ее собственная нагота, ни прислуга.       — А почему бы вам не начать самим? Твои подруги, должно быть, заскучали.       Она только повела плечами и вернулась в постель, где две другие дамы принялись выполнять его прихоть — ублажать друг друга всеми возможными и известными способами. Последняя, чьё имя не имело никакого значения, поняла, что их любовник был глубоко в своих мыслях и явно хотел не их, а кого-то другого, и пусть она была недалека во многих вещах, но как женщина, опытная любовница, хорошо поняла перемену настроения Эрсана.       Себастьян откинулся на спинку кресла. Его рука скользнула по его же обнаженной плоти. Он думал о том мальчике, которого повстречал, и с нетерпением ждал получить ответ.       Но ответ не пришёл ни на следующий день, ни через неделю, а потому была лишь возможность увидеть его снова — на сцене оперного театра. Виктор Люмьер танцевал в балете перед оперой во все дни в конце октября. Погода в Париже стояла тёплая, но очень дождливая, а потому провести досуг в театре было наиболее привлекательным вариантом. Впрочем, к тому времени, двадцать седьмого октября — шел 1873 год — Виктор ответил на письмо и предложил увидеться после представления следующим вечером в танцевальном фойе, где артисты часто принимали своих ухажеров и гостей.       В день представления, театр, как впрочем, и всегда, был роскошно украшен. В ту ночь давали Фауста и публика находилась в радостном предвкушении. Увидев Виктора на сцене в сцене вальса, Эрсан поднес к глазам театральный бинокль, стараясь внимательно его рассмотреть. Как же красив он был! Его сердце забилось чаще, но он не выдал своего волнения ни одним мускулом. Однако вдруг произошло то, чего никто не мог ожидать. В зал ворвался один из служащих, громко крича «пожар»!       Оркестр остановился не сразу, только когда дирижер заметил, что в зале поднялся гул, а артисты на сцене замерли. Сперва никто не понял, что происходило, но тут и там стали вбегать служащие, которые сообщали о том, что произошло возгорание из-за газового освещения. Когда дирижер поднялся и хотел было только объявить, что всех зрителей в срочном порядке просят покинуть зал, на сцену обвалились несколько задников, и, что самое опасное — леса подвесных этажей. Балки с грохотом обрушились на сцену, к счастью, никого не убив. Пожар распространялся под крышей театра, двигаясь под куполом. Виктор задрал голову, понимая, что отблески, которые он смог разглядеть своим далеко не лучшим зрением, были именно от огня.       Началась толчея, кто-то кричал. Выходы были заблокированы людьми, находящимися в панике. Какая-то дама толкнула Эрсана с такой силой, что тот чуть не упал. Однако в этот момент он беспокоился вовсе не о себе, а о своем дивном юноше.       Люмьер, чувствуя, что произойдет что-то совсем неладное, сбросил свою партнершу — Шарлотту Лефевр, что танцевала вместе с ним во всех спектаклях в этом месяце — через оркестровую яму в руки какого-то юного джентльмена, потому что на сцену начали обваливаться все те же подвесные леса, поскольку загорелись тросы, и огонь начал распространяться в сторону плафона зрительного зала, где находились крепления люстры. Все артисты понимали, что если она упадет, пожар распространится еще и там, и жертв в количестве всех, кто находился в театре, было не избежать.       Танцоры и музыканты, которые знали театр так же хорошо, как его строители и архитектор, не стали покидать зал, а только ринулись в толпу, зазывая:       — Здесь есть еще выходы!       — Идите за мной! Скорее! Здесь, через проход у бенуара!       — Быстрее, не толкайтесь, поворачивайте налево!       Задымление стало спускаться ниже, повисал тяжелый дух и усилился мелкий звон украшений люстры, и гул огня.       Люди начинали терять сознание. Кто-то кричал, кто-то звал на помощь, а кто-то в общей толчее пытался избавить дам, находившихся в полузабытье, от их украшений. Эрсан с трудом перевел дух. Ему было не выбраться. Оба прохода, находившиеся рядом с ним, были перегорожены беснующейся толпой. «Вот и все», — пронеслось у него в голове.       Виктор чувствовал себя достаточно спокойно, несмотря на пожар. Он всегда знал, как можно было выйти. Но звон от люстры усиливался, вызывал панику, поднимал нервную дрожь, но он приказывал себе успокоиться. Когда плафон загорелся, когда дыма стало слишком много и пламя охватило уже сцену и закулисные помещения, люстра начала покачиваться, а трещины на плафоне, уже по краям объятом пламенем — расползаться. Люмьер, как и многие другие, помогал людям, потерявшим сознание, выйти из зала другими путями, пока остальные пытались выбраться, в прямом смысле шагая по головам других.       Виктор, зажав нос и рот запястьем в белой рубашке, остановился почти на середине зала, осматривая ложи. Заметив мужчину и нескольких девушек совсем юного возраста на бельэтаже, Люмьер решительно постарался забраться на второй ярус, цепляясь за выступы украшений бортов, за канделябр, в котором все еще горели свечи. Он ввалился в соседнюю ложу, сбив ногой, что была обмотана бинтами под брюками от щиколотки до колена, стулья.       — Идите… — он прохрипел из-за дыма, но потом справился с голосом. — Вы, трое, идите за мной через соседнюю ложу. Опасно, придется перелезать, но люстра может рухнуть через несколько минут, а то и раньше.       Находясь где-то на краю сознания, Эрсан постарался сфокусироваться на голосе. Глаза слезились из-за дыма, и он не мог с точностью разглядеть, кто был перед ним. Усилием воли он заставил себя встать на ноги и исполнить то, что ему велели.       Если дамы еще были в состоянии о себе позаботиться, следуя указаниям со стороны — им пришлось перебираться в соседнюю ложу и выходить через другую дверь, где Люмьер повел их через служебный коридор такими закоулками, которыми воспользоваться не догадался бы ни один зритель, то Себастьяна он взял под руку, ведя за собой.       — Не дышите глубоко, у вас будет отравление.       Медленно повернув голову, он посмотрел на своего сопровождающего и почувствовал, как сердце его замерло в груди. Быть может, его глаза решили сыграть с ним злую шутку? Однако он мог поклясться, что перед ним был именно тот молодой мужчина, ради которого он и пришел сегодня в театр.       Виктор закашлялся, и закашлялся очень тяжело.       — Сейчас, — он проговорил неровно, — всего лишь идите прямо. А я вернусь. Там будет выход на улицу. Уходите как можно дальше от фасада, из-за огня могут вылететь стекла.       — Это опасно, — проговорил Эрсан севшим голосом. — Вы можете не выбраться оттуда живым.       — Оттуда многие не выйдут живыми. — Виктор чувствовал, как у него кружилась голова и его тошнило.       Зрение слегка прояснилось, и теперь Эрсан отчетливо видел, что перед ним стоит не кто иной как Люмьер.       — Вы умрете раньше, чем сможете кого-либо спасти.       — Я должен кое-что забрать. Кое-что очень важное. — Виктор сомневался, но все равно шел, ведя его за собой на улицу, только теперь Люмьер держал Себастьяна не за локоть, а за руку.       В этот момент послышался грохот и гул, а также последние крики — люстра обвалилась, и не было никаких шансов, что те, кто остался в зале, смогут выбраться живыми.       — Вы не сможете никого спасти, — повторил Эрсан, смотря на Виктора. — Они все теперь мертвы.       — Наверное, это глупо… — они все-таки вышли на улицу и оказались под дождем на свежем воздухе. Вокруг было много людей, которые высыпали в чем были из театра, — но там моя скрипка. Она много для меня значит.       Но на свежем воздухе у Виктора началось еще более сильное головокружение и тошнота. А потому, когда шокированные девушки были готовы его поблагодарить, он почувствовал, как тело ослабело. Его ладонь выскользнула из ладони Себастьяна и Люмьер потерял сознание.       Эрсан сел на корточки рядом с ним и принялся легонько бить его по щекам. Когда Виктор начал приходить в себя, Себастьян спросил:       — Где ваша скрипка?       — Должна была быть в спальне балетмейстера. Может быть, она ее забрала, — боль в голове была такой силы, что Виктор не мог соображать, — я надеюсь.       Себастьян вскочил на ноги и бросился обратно к театру. Он должен был хотя бы попытаться. Он не знал, где ему нужно искать, но знал лишь, что Виктор хотел, чтобы он попробовал.       Но Виктор поднялся на ноги и схватил его за полы пиджака раньше, не давая вернуться в театр.       — Нет, — произнес он тяжело. — Нет. Моя скрипка не ценнее важней жизни. Не делайте этого! — Люмьер с силой вцепился в его локоть пальцами. — Нет.       Эрсан посмотрел на него и чуть покачал головой. В этот момент раздался оглушительный звон. Лопнули стекла.       — Нет, — твердо повторил Виктор. — Вы не должны рисковать собой. Да и уже в этом нет никакого смысла. — Он на мгновение привалился лбом к его плечу и тяжело выдохнул. — Поезжайте домой. Вы живы. Идите отдыхать.       — Вам есть где переночевать? — спросил Себастьян.       — Да… — Он кивнул, не задумываясь о том, почему человека подобного статуса и круга могло волновать его положение. — У подруги и ее матери есть квартирка.       — Идите туда и попробуйте хорошо поспать, — после недолгой паузы произнес Себастьян.       — Сегодня я должен был встретиться с одним человеком. Он написал красивые слова. Слова, которые мне едва кто говорил. Очень надеюсь, что он жив. — Виктор смотрел на горящий театр и говорил. Говорил лишь потому, что его слушали.       Эрсан на секунду задумался о том, стоит ли раскрывать все карты, но взвесив все, лишь произнес:       — Будем надеяться на это.       — Знаете, — он опустил глаза, задумываясь, — а ведь нет ничего дурного без доброго. Мы будем выступать на сцене нового театра, когда откроют тот, что строит Шарль Гарнье, и Париж увидит новое. Непривычное.       — Я обязательно приду на вас посмотреть. — Себастьян мягко улыбнулся.       — Если сообщите, я обязательно приглашу вас на меня посмотреть. — Виктор ответил ему улыбкой. — Месье, я могу попросить вас кое о чем? Небольшая услуга за спасенную жизнь.       Он кивнул. Недавно пережитые эмоции утихли, и на Виктора смотрели абсолютно спокойные голубые глаза.       — Меня зовут Виктор Люмьер, и моя мать живет в Руане. С первыми газетами она узнает о произошедшем здесь, и я бы не хотел, чтобы она беспокоилась. Вы можете послать от моего имени записку, что со мной все в порядке? Боюсь, нам еще всю ночь смотреть на то, как горит театр и разбирать завалы и вещи.       — Конечно. Оставьте мне ее адрес. — Он достал из внутреннего кармана записную книжку и карандаш.       Виктор аккуратно вывел на бумаге улицу и номер дома и благодарно улыбнулся.       — Спасибо. Вы будете очень добры.       Убрав записную книжку, Эрсан кратко кивнул, а затем, сняв с себя пиджак, накинул на плечи Виктора.       — За спасенную жизнь, — произнес он, и еще раз кивнув на прощание, отправился в сторону, где его уже дожидался экипаж.       Виктор смотрел ему вслед. Люмьер закутался в пиджак Себастьяна, который пах приятным дорогим одеколоном и был теплым. Отчего-то на глазах Виктора выступили непрошенные слезы, но он улыбнулся, несмотря на всю трагичность этого вечера.       Себастьян в декабрьский вечер накануне Рождества, когда весь Париж, да и весь католический мир, сходился в праздничном экстазе, сидел в кресле и смотрел на то, как Виктор украшал игрушками огромную ароматную ель, на которой настоял еще в начале месяца. Люмьеру пришло в голову праздновать по всем канонам, как настоящая маленькая семья. Мысли Эрсана были в далеком 1873 году, когда произошло несчастье в Ле Пелетье.       — Скажи, ты помнишь пожар в опере? — вдруг спросил он.       — Пожар? — Виктор обернулся, держа в руках игрушку из хрусталя. — В Ле Пелетье?       Себастьян кивнул.       — Такое трудно забыть, — отозвался Люмьер.       — А помнишь ли ты человека, которого ты спас тогда?       Виктор склонил голову, непонимающе глядя на него. Люмьеру пришлось напрячь память.       — Голубые глаза помню. Как кружилась голова помню тоже. И пиджак помню, — вдруг добавил он. — Мы не спали больше суток, пока театр тушили.       — Я готов был броситься в огонь, чтобы спасти твою скрипку.       Виктор опустил глаза и мягко улыбнулся, а потом тихо произнес, поднимая взор и смотря на Себастьяна.       — И кто кого спас? — Он повесил игрушку из цветного стекла на еловую ветку и подошел к Эрсану. — Если бы ты не сказал, я бы не вспомнил. — Виктор прикоснулся ладонью к его чуть жесткой от щетины щеке. — Как же я мог забыть твои глаза?       — Твоя жизнь в моих руках.       — Я сохранил твой пиджак. Благодаря тебе я не замерз в ту ночь, хотя всю ее пришлось провести на улице. — Он присел к нему в кресло, прижимаясь и обнимая Эрсана за пояс. — Почему ты не сказал мне тогда, что письмо было от тебя? Почему ты так долго пытался меня добиться, а мы теряли столько времени? Ведь каждый день и час с того дня мы могли быть вместе.       — Всему свое время, Виктор. И тогда нужное время еще не пришло.       Он взял в руки один из шаров и начал разглядывать в нем свое отражение.       — Посмотри в него. Я вижу в нем отблески пламени.       Виктор чуть улыбнулся.       — Ты прав. Конечно, ты всегда прав.       Виктор потянулся и поцеловал его в щеку.       — Тебе было тогда страшно? Мне не было. Я не знаю, не могу сказать, почему. Я боялся только того, что люстра придавит меня, пока я буду медлить в партере.       — В тот момент я подумал, что это конец, и моим последним желанием было увидеть тебя перед смертью. И ты пришел.       — Я увидел тебя в ложе, но я не мог тогда разобрать лица. У меня слезились глаза, и, правда, если бы ты не сказал, я бы и не вспомнил.       Виктор встал и потянулся к коробке с украшениями, откуда достал небольшой свёрток и расположил у себя на коленях. Оттуда он достал хрустальную балерину.       — Мама прислала. Она из Российской Империи и ей уже больше тридцати лет.       — Она прекрасна. — Себастьян присел рядом с ним и провел большим пальцем по ее изгибам, чуть улыбаясь.       — Бабушка помнила царские приёмы, — начал он. — Янтарные зеркала, пышные платья и летящую музыку.       Виктор осторожно держал её в руках.       — Мне судьба рассудила родиться, как и моей матери, здесь, во Франции.       — Мне повезло, что ты родился здесь, в противном случае я бы тебя никогда не повстречал и был бы обречен на долгие годы в одиночестве.       Виктор нежно его поцеловал.       — И мне несказанно повезло. Я тебе не рассказывал, но я говорю на русском языке.       — Надо же! А я как раз искал человека, который смог бы помочь мне перевести кое-какие документы на французский! — Он рассмеялся. — Но это потом. Сегодня я не хочу даже думать о работе. Сегодня я принадлежу тебе.       Виктор ласково ему улыбнулся и вложил в руки балерину.       — Найди ей самое лучшее место, любовь моя.       Он встал и, задумавшись на несколько мгновений, повесил ее на одну из веток, так, чтобы она была видна из любой точки комнаты.       — А как ты раньше отмечал Рождество?       — Я уезжал к матери в Руан, если у меня не было спектаклей, а если были, то она приезжала ко мне. Мама, она не верующая, а потому мы просто готовили стол и были вместе эти несколько дней, но чаще всего я работал до позднего вечера и в Сочельник, и в Рождество.       — Это печально, но больше тебе никогда не придется работать в этот день. Даю слово.       Себастьян взял его за руки и притянул к себе для долгого поцелуя.       — Потанцуй со мной, — попросил Эрсан.       — На пуантах? — Виктор широко улыбнулся.       — А ты бы мог? — прищурившись, спросил он.       — Да. Я умею танцевать на пуантах, хотя мужчины не особо этому научены, но мне было интересно попробовать, и я приловчился.       — Покажи мне, — Себастьян прошептал ему на ухо, хотя в этом не было ни малейшей необходимости. Они были одни.       — Тогда мне нужно сходить за ними. — Виктор улыбнулся и коротко поцеловал Себастьяна. Он отправился наверх, чтобы принести танцевальную обувь. Расположившись на полу, принялся надевать пуанты.       — Ты выглядишь в них очаровательно. Я бы даже пригласил художника, чтобы он запечатлел тебя в танце, — сказал Эрсан с улыбкой.       — Надеюсь, тебе доставит удовольствие мой танец.       Он стал разминать стопы, чтобы прочувствовать пуанты как можно лучше. А потом поднялся. — Давно не стоял на них, но, думаю, могу что-то сделать.       Он встал в позицию и сделал пирует, а потом, почувствовав себя увереннее, фуэте.       — Готов поспорить ты бы мог дать фору многим балеринам!       — Мог бы. — Люмьер сделал арабеск и опустился. — Какую партию ты хотел бы посмотреть?       — Я знаю, что иногда ты сам придумываешь комбинации. Я бы хотел посмотреть что-то из них.       Виктор вышел за середину их большого зала, где обычно давались балы и где они украшали ель. И стал исполнять танец, чем-то отдалённо напоминающий танец прелестной Тальони в «Бабочке». Эрсан внимательно следил за каждым его движением, а когда Виктор закончил, то громко зааплодировал.       — Ты — самое прелестнейшее создание, которое я когда-либо встречал.       Виктор опустился и широко улыбнулся.       — Я так давно этого не делал, но это ведь так красиво. Жаль, что мужской танец не такой изящный и полный. — Он подошёл к Эрсану и взял его за руки.       — Ты — самый прекрасный мужчина в моей жизни.       — Возможно, когда-нибудь ты это изменишь, — он улыбнулся в ответ. — А ты в моей. И так будет всегда.       Виктор поднялся на полупальцы и, обняв его за шею, прильнул к нему в глубоком, но нежном поцелуе.       — Я подготовил для тебя особый подарок.       — Я уже в нетерпении узнать, — Люмьер широко улыбнулся.       — Но сначала окажи мне маленькую услугу. Я распустил слуг до ужина и весь особняк в нашем распоряжении. Как на счет того, чтобы провести это время с пользой? — Себастьян начал развязывать тесемки, обвивающие его голые лодыжки.       — И что же ты хотел бы, мой дорогой? — Люмьер произнёс эти слова с улыбкой, погладив Эрсана по волосам.       — Тебя во всей твоей красе.       — Прямо здесь или поднимемся в спальню?       — Мы могли бы начать отсюда, а закончить… Что ж, где ты сам этого пожелаешь. — Эрсан, опустив Люмьера на ноги, принялся расстегивать пуговицы его рубашки.       Виктор стал помогать ему раздевать себя, но потом принялся расстегивать брюки Себастьяна, равно как и его идеальную рубашку.       — Почему я всегда так сильно тебя хочу, до умопомрачения… Себастьян уложил его на мягчайший персидский ковер и, улыбнувшись, ответил:       — Стоит ли искать ответ на этот вопрос, если можно заняться более приятными вещами?       — Просто все ещё силюсь понять, как ты завоевал меня всего. Вот так просто и сразу. — Виктор развёл обнажённые ноги, выгибаясь лучшим и откровенным образом под ним.       — Но ведь я вовсе тебя не завоевывал, это ты подчинил меня своей власти. Эрсан провел рукой по внутренней стороне бедра и притянул его к себе.       — Не ты ли три года меня завоевывал? — Виктор взял его ладонь и зажал между ног, положив её себе на пах.       — Лишь благодаря твоим чарам. Я лишь следовал велению сердца.       — Ты моё сердце. Не знаю, как жил без тебя… — Люмьер притянул его к себе для поцелуя. — Совершенно не понимаю. Хочу быть с тобой навсегда.       — А я не готов тебя отпускать, чтобы ты был с кем-то еще, — прошептал он, горячо целуя его губы.       — Я с кем-либо ещё ни в мыслях, ни наяву. — Люмьер огладил его лицо пальцами. — Никогда и ни за что. — Он обхватил его руками. Его движения были как и всегда верно вымеренными и четкими. Чувствовать Себастьяна в себе было как и всегда умопомрачительно приятно.       — Я бы ни за что не был бы с кем-то ещё, никогда больше, я бы не смог себя вынести.       — Это только первое Рождество из многих, которые мы проведем вместе. Я еще успею тебе наскучить.       — Ты мне никогда не наскучишь. Ты вся моя жизнь.       Виктор обнял его руками и прижал к себе ближе.       — Я бы хотел быть с тобой до конца дней своих, только если ты согласишься быть со мной.       — Я буду твоим, несмотря ни на что. Даже смерть не разлучит нас. — Он провел рукой по его обнаженной груди и начал покрывать его тело поцелуями.       — Я тронут, Виктор. — Себастьян нежно поцеловал его в висок, а затем ускорил темп, доводя его до высшей точки наслаждения.       Виктор стонал под ним, выгибаясь в пояснице, чувствуя его всем телом. Люмьера начинало бить в судорогах от ощущения приближающегося оргазма. Его бедра дрожали, а в голове стало проясняться, словно бы сходило божественное благословение. Закончив, Эрсан лег на ковер рядом с Люмьером и сделал глубокий вдох, чтобы привести мысли в порядок. Он был так счастлив в этот момент, словно бы это был их самый первый раз.       — Я завещаю тебе все, что имею, — произнес он, перебирая пальцами кудри Виктора.       — Не рано ли для завещаний, любовь моя? — Виктор лёг на бок, а потом и ему на грудь.       — Для таких вещей никогда не рано. Если что-то произойдёт, ты сумеешь мудро распорядиться как моим имуществом, так и другими активами.       Он обнял его одной рукой.       — Я боюсь твоей смерти. Не оставляй меня, я не переживу этого. — Виктор обнял его за пояс крепче и прижался к возлюбленному.       — Я вовсе не собираюсь умирать, — Эрсан мягко улыбнулся, — но жизнь непредсказуема, и мы не можем сказать, что принесет нам новый день.       — Я хочу верить, что впереди у нас долгая и очень счастливая жизнь вместе. Скажи, какой ты мечтал её видеть, когда был совсем юным?       — Я мечтал выбиться в люди, — задумчиво проговорил Эрсан. — Когда я был совсем ребенком, моя семья жила очень богато. Потом в городе разразилась эпидемия, которая унесла много жизней. Среди умерших были мои родители и моя маленькая сестра. Деньги отца и дом ушли на покрытие его долгов, а я остался наедине с этим миром без пенни в кармане. Как видишь, мое желание исполнилось.       — Ты стал первым человеком Франции, даже выше самого президента, я полностью в этом уверен. — Виктор поцеловал его в плечо. — А потом? Чем жил потом? Когда учился в университете.       — Мне пришлось непросто. Я брался за любую работу. Мыл полы и раскладывал посылки на почте, к примеру. Потом один человек рассказал мне о железных дорогах. Тогда только начинались первые эксперименты с электричеством, и я загорелся этой идеей. В то время я впервые побывал во Франции и понял, что это та страна, в которой я хочу жить. Не имея никакого груза за спиной, я перебрался сюда, начал посещать Сорбонну и развивать свои идеи.       — Так вот почему ты не испытывал ко мне презрения, — понимающе произнёс Виктор, — ты знал, как тяжело мне даётся работа. Ведь все представители сливок считают артистов мелкой вошью.       — Я никогда тебя таким не считал. Все, что у меня есть, я заработал сам, своим потом и кровью. И могу с уверенностью сказать, что презираю тех, кто не ценит того, что имеет.       — Анри пытался мне не раз доказать, что я лишь грязь под его сапогами, — усмехнулся Люмьер. — Я работал с шестнадцати лет, а учился тому, что умею, с пяти. Каждый день с одним выходным в неделю, когда тоже ставили репетиции, если это было так важно. Впервые в десять лет я сломал пальцы на ноге. Это было больно.       Себастьян с нежностью коснулся его ноги.       — Анри не худший представитель своего класса, — заметил он, — но у всех аристократов есть одна черта, которая мне жутко не нравится. Они считают, что их титул делает их особенными, выше и лучше других людей. А по сути они абсолютно беспомощны.       — Я научился разбираться в документах и в самых разных вещах, чтобы иметь возможность тебе помогать в работе, но вся эта французская знать не умеет даже стирать свою одежду своими белыми руками. — Виктор с нежностью посмотрел на Себастьяна. — Когда я выбил колено в первый раз, два года назад, то думал, что меня изживут из театра. Ведь уже тогда я был первым солистом. Я ушёл из Опера, и ни на минуту не пожалел об этом решении.       — Совсем не скучаешь? — с улыбкой спросил Эрсан.       — Только по большой сцене. Но не по тем, кто сыпал мне в ботинки стекло. — Люмьер весело усмехнулся.       — Если ты захочешь снова выступать, просто скажи мне. — Себастьян подмигнул возлюбленному.       — Я уже не смогу танцевать так, как прежде, в такую силу и так много. Иначе я не смогу ходить. Но я хотел бы поставить балет. Новый балет! А не это старье, которое все смотрят и не развивают.       — Ты получишь всю поддержку, которую я могу оказать.       — Ты знаешь, что ты — самое настоящее счастье? — Люмьер прильнул к нему в объятии. — Ты прав, что всему свое время, но вся моя жизнь так переменилась с тобой, и я могу лишь радоваться. Не знаю, за что мне тебя послала судьба. — Мы были предназначены друг другу. — Эрсан взял его руку в свою. — Высшими силами, я уверен в этом. — Виктор сжал пальцы Себастьяна. — С тобой я чувствую, что ничто мне не страшно. Вся жизнь кажется такой хорошей, словно мы вечно будем такие, как сейчас. Ты сильный, властный, полностью мной любимый.       — Скажи, а познал ли ты женщину? — вдруг спросил Эрсан.       Виктор удивился такому вопросу и даже поднял голову, недоуменно смотря на возлюбленного.       — Женщину?       — Именно, женщину. Был ли в твоей жизни подобный опыт?       — Ох, мой первый и второй раз. С разными женщинами. — Виктор спрятал лицо у него на груди, смущаясь. — Мне было семнадцать, и это было плохо.       — Неужели тебе настолько не понравилось? — удивился он.       — Я не хотел, и у меня не получалось захотеть. Меня заставили. Балерины были в меня влюблены и не могли со мной спокойно танцевать, пока не оказались… Хореограф решил, что я должен. Я с ранней юности знал, что мне мужчины больше по душе.       — Как занятно.       — Ты ведь знаешь, что все дуэты разные, но девушки с ума сходят на pas de deux. Мне пришлось помогать себе, чтобы получилось, но я был собой недоволен. Но с тобой у меня лучшие партии. — Виктор помедлил, но потом и сам спросил: — А у тебя?       — У меня богатый опыт во всех сферах деятельности, — задумчиво ответил Эрсан. Он попытался сосчитать в уме всех любовников и любовниц, которых имел в течении жизни, но понял, что даже ему не под силу эта затея.       — Ох, могу представить. По несколько в день?       — Ты хорошо изучил мои привычки. Ты ведь знаешь, что я женат? Мы с женой провели очаровательный медовый месяц путешествуя по Швейцарии, но, к сожалению, уже через неделю она нашла себе новые игрушки. Впрочем, я в обиде не остался.       — Я знаю, что ты женат, знаю уже год. Я же разбираю твои бумаги, душа моя. Я нисколько не буду ревновать. Ведь ты сейчас весь мой. — Виктор поцеловал Себастьяна, потянувшись, забираясь на его бедра. — А ты спал с женой? Я удивлён, что у тебя нет детей. С таким состоянием и без наследников.       — Нет, да и дети ненадежны. Куда лучше найти того, кто полностью разделяет твои взгляды и передать ему дело.       — И ты выбрал меня? Того, кто тебя младше всего на тринадцать лет? — Виктор огладил его грудь ладонями. — Боюсь, если ты покинешь меня, я уйду за тобой. Никогда не оставляй, — Люмьер наклонился и поцеловал его в шею.       — Ты сильнее, чем думаешь, Виктор. — Себастьян посмотрел на него со всей серьезностью.       — Ты считаешь? — Виктор заглянул ему в глаза.       — Абсолютно, иначе бы не предпринимал этот шаг. Ты проживешь долгую жизнь в достатке и комфорте. Эрсан притянул его к себе для поцелуя. Виктор ответил, прижимаясь как можно ближе, чувствуя его горячее тело.       — Все самое ценное имущество мне, остальное жене, а последнюю треть ты завещал де ла Круа. Я же видел твои бумаги. Все твои бумаги. Почему де ла Круа?       — Когда-нибудь я расскажу тебе эту запутанную историю, но сейчас еще не время.       — Любите вы тайны, месье Себастьян.       — Сейчас ты не готов услышать ответ на этот вопрос, — просто ответил Себастьян.       — Ты умеешь кататься на коньках? — решил сменить тему Виктор.       — Умею, а ты хочешь пригласить меня на каток? — с хитрой улыбкой спросил Эрсан.       — О, хочу. Очень хочу. — Виктор сел, а потом встал, утягивая Себастьяна за собой. — Вокруг рождественской ели.       — Тогда нам определенно стоит исполнить твое желание!       — Точно! Марсель, — крикнул он, — готовь экипаж. Мы едем гулять.       Спустя полчаса они оказались в Люксембургском саду, который в эту пору превратился в арену для зимних развлечений. Всю дорогу Себастьян нежно прижимал Виктора к себе. Они покинули экипаж и ступили на тонкий снег. Зима в Париже была как и всегда не слишком зимняя.       — Я давно не катался, но тело, думаю, помнит.       — Думаю, тебе нет равных в этом, как и многих других вещах.       — А ты все-таки мне льстишь, Себастьян.       Они взяли коньки у заведовавшей этим девушки, и Виктор принялся надевать их.       — Мне кажется, справляться с пуантами и то проще.       — Я слабо верю в то, что тебя ждет провал! — Он засмеялся, переобуваясь. — Покажи мне все, на что ты способен.       — Не дай мне встретиться лицом со льдом.       Он встал со скамейки и сделал несколько шагов по снегу. Виктор примерился держать баланс на одной ноге и поднял вторую на сто восемьдесят градусов.       — За твое лицо я несу личную ответственность, — произнес он. — Ты даже не ступил на лед, а уже всех сражаешь наповал.       — На льду скользко, а на земле — нет. — Виктор прищурился и посмотрел на Себастьяна. — Личную ответственность говоришь? — Он опустил ногу, встретив очень недовольный взгляд одной мадам, что качала головой. Видите ли, какое распутство. Эрсан и сам встал.       — Если ты боишься, то держи меня за руку! — Он ухмыльнулся.       — Ничего я не боюсь! Но если мои ноги расползутся невзначай, это будет самый красивый шпагат в этом городе!       Они ступили на лед. С первых шагов стало понятно, что Себастьян великолепно катается на коньках. Сначала они сделали небольшой круг, держась за руки, а затем Эрсан неожиданно притянул Виктора к себе, как будто приглашая на танец.       — Повальсируете со мной, любовь моя? — Виктор положил ладонь ему на плечо. Рука Себастьяна легла ему на талию.       — Все что угодно для моего рождественского ангела.       — Себастьян, вот почему я? У тебя был весь город. Но ты выбрал простого мальчишку из театра. — Виктор позволил вести себя в танце, хотя некоторые движения назад были куда сложнее, чем вперед. У Люмьера не было такого опыта катания на льду.       — Потому что в тот миг, когда я тебя увидел впервые, весь мой мир вновь заиграл красками, — с улыбкой ответил Эрсан. Он вел Виктора, умело огибая других обитателей катка.       — А что заставило мир потерять их? — Виктор смотрел ему в глаза с легкой улыбкой. В его собственных, полупрозрачных, плескалась нежность вкупе с любопытством.       — Когда на твоих руках умирают поочередно все, кого ты любил, это тяжело. Потом, во время моей первой поездки во Францию, я встретил человека, который смог ненадолго вернуть красок этому миру, но и он вскоре умер. И с тех пор все вокруг было серым и унылым. Пока не появился ты, — он говорил искренне, глядя Виктору в глаза. Виктор смутился и опустил взгляд.       — Знаешь, это как обычные серые будни, а потом появляются блестящие гирлянды, вспыхивают ткани карнавальных костюмов и вновь начинает звучать музыка.       — Именно. Ты тоже это испытал?       — Несколько другое. — На некоторое время он замолчал, задумался, а потом произнес: — Сперва я не понял ничего, что во мне проснулось. Страсть, похожая на дурман восточных благовоний и вин. Но потом, помнишь, когда я скоро заболел в первый раз, ты просто спал со мной. Не занимался любовью, а просто спал. Я стал чувствовать себя защищено. Я стал абсолютно тебе доверять. И потом ты стал для меня всем. Когда ты уезжаешь, я скучаю по тебе с первой минуты. И мне кажется, что мы даже больше, чем одно целое. Как будто я знал тебя с самого детства. И когда я держу тебя за руку, мне кажется, что так было всегда.       Себастьян рассмеялся и легко его поцеловал, не смотря на то, что вокруг них было множество людей.       — Месье Себастьян, нас же выгонят. — Виктор засмеялся вслед за ним, обнимая возлюбленного за шею.       — Даже если они попробуют нас выгнать, у них ничего не получится.       — Когда я тебя увидел, я понял, что ты тот единственный, с кем я хочу провести свою жизнь.       — Женись на мне вместо своей жены! Я умею готовить и отлично знаю, что мужчина любит.       — Ты тот, кому отдано мое сердце.       — Руку, значит, не предлагаешь, — понимающе кивнул Виктор со смешком.       — Мы обязательно что-нибудь придумаем.       — Почему ты сменил фамилию? — Виктор задал давно интересующий его вопрос.       — Так было нужно, если я хотел добиться успехов во Франции.       — Я был удивлен, когда нашел в архивных документах, что тебя звали иначе. Но, должен признать, звучит очень… хищно. Думал, что ты в родстве с художником, но оказалось, что нет. Я бы не сменил фамилию Люмьер только хотя бы потому, что она означает «свет»       — Я знаю многих художников, если тебя это утешит, — хохотнул Себастьян. — Моя прошлая фамилия делала меня не больше, чем сиротой. Новая дала мне безграничные возможности.       — Я хочу, чтобы меня знали, как композитора и скрипача, Виктора Люмьера, сына Ива Люмьера. Это была моя маленькая детская мечта.       — И мир будет знать тебя. Я уверен в этом, — сказал он спокойно.       — Быть, как отец, выступать, как отец. Хочешь, мы можем съездить с тобой в Руан вместе. По весне, когда будет тепло.       — Звучит как отличная идея.       — Жаль, я не могу тебя ему представить, но я уверен, ты бы ему понравился.       — Кто знает! — Себастьян загадочно улыбнулся .       — Я знаю. Он принял бы тебя как равного себе. — Виктор задумался, и пока они катались, держась за руки, то он стал говорить: — Когда-то давно, отец написал музыку, которую никто никогда не слышал. Написал ее на следующий концерт, который должен был состояться в апреле. Если ты захочешь, я сыграю ее для тебя, но больше ее никто никогда не услышит. Эти партитуры я хранил все эти годы.       — Это будет честь для меня.       — А что мне будет? — Он повернулся к Себастьяну передом и взял его за руки, двигаясь по льду назад. — Бриллиантовое ожерелье? — Виктор широко улыбнулся. — Прекрасные бриллианты от прекрасного мужчины.       — Если ты этого пожелаешь.       — И мы будем заниматься любовью, и кроме этого ожерелья и не надену ничего!       — Эта идея мне нравится.       — Вот и прекрасно! — Виктор потянулся и коротко его поцеловал. — Встретим Рождество именно так. Роскошно.       — Тогда мне нужно сделать соответствующие распоряжения!       — Ваши бриллианты, моя прекрасная невинность, мой дорогой. — Виктору показалось, что он начал возбуждаться, но разве можно было вести себя иначе с тем, кто вызывал такую бурю восторгов.       — Что-то мне подсказывает, что ты хотел бы прервать наше катание на более животрепещущие дела, — произнес Эрсан, беря его под руку.       — А что, ты и сам бы не отказался?       — Как я могу сопротивляться искушению увидеть тебя в бриллиантах?       Они сошли с катка и Виктор попросил прогуляться по небольшой ярмарке, где можно было купить горячее вино со специями, угощения и даже украшения для ели. Он думал о чем-то своем, прижимаясь к Себастьяну и обдумывая, что ему больше всего сейчас хотелось. Они подошли к одной лавке, где продавались стеклянные игрушки. Люмьер выбрал небольшую фигурку в виде солдатика.       — Для балерины. Ты знаешь эту сказку?       Эрсан медленно покачал головой.       — Расскажи мне.       Виктор смотрел на фигурку солдатика в своих руках, обычного оловянного солдатика, которого можно было повесить на елку за петельку.       — Это история о балерине и солдатике. Старая детская сказка Ханса Кристиана Андерсена. Они повстречались, когда его забыли убрать в коробку, — начал Люмьер, — и она появилась в полночь из своего прелестного хрустального замка. Но ее внимания хотел черт из табакерки, а ей приглянулся солдатик. У него не было одной ноги, но он твердо стоял на другой.       Виктор почувствовал, как в глазах защипало. Он расчувствовался, пересказывая историю, что поразила его в свое время.       — Потом он попал в переплет, но смог вернуться обратно. Но мальчик, которого надоумил злой черт из табакерки, бросил солдатика в камин. А балерина прыгнула за ним и они сгорели вдвоем в объятиях друг друга. И наутро от них обоих остались лишь крохотное оловянное сердечко и звездочка, блестка от прекрасной танцовщицы.— Виктор поднял на него глаза и добавил: — Ты мой оловянный солдатик.       — Если нам суждено погибнуть, то только вместе? — Себастьян мягко улыбнулся.       — Я брошусь за тобой в любой огонь, в пламя любой силы. — Виктор убрал солдатика за пазуху и взял Себастьяна за руки. — Веришь?       — Твоя жизнь гораздо ценней моей, Виктор. Пообещай мне, что если наступит такой момент, то ты останешься жить несмотря ни на что.       — Да чем моя жизнь будет ценной без тебя?       — Всем, — просто ответил Себастьян, целуя возлюбленного в лоб.       — Ты уже не в первый раз говоришь об этом. Есть что-то, что может быть для тебя опасно?       — Моя работа сопряжена с множеством рисков, — уклончиво ответил он.       — Я понимаю. Я обещаю, что буду жить, несмотря ни на что, и продолжать завещанное мне тобой дело. Эрсан чуть улыбнулся.       — Умница.       — Только не смей умирать! — Виктор ткнул его пальцами в бок, а потом взял под руку и повел за собой дальше.       Видимо, сказывался праздник. Великая радость всегда сопряжена с великой печалью.       Когда они уже направились домой, но отчего-то отпустив повозку и решив прогуляться до особняка, Виктор спросил:       — А как ты раньше отмечал Рождество?       — В компании всего света Парижа, — хохотнул тот.       — В компании? — Виктор поднял бровь, внимательно смотря на Эрсана.       — Мы практиковали древнегреческие обычаи. — Эрсан улыбался.       Люмьер ненадолго задумался, а потом выпалил:       — Ты в оргиях участвовал? Эрсан!       — Я их организовывал и делал это превосходно!       Виктор смотрел на него, все еще вздернув бровь, а потом присел и набрал в ладони снега.       — Что, очень нравилось?       — А как ты думаешь? — Тот сложил руки на груди.       И после этих слов ему в слишком насмешливое лицо прилетел снежок. На секунду повисло молчание. Взгляд Эрсана стал тяжелым и непроницаемым. Однако в следующий момент в его глазах промелькнули озорные искорки. Себастьян не растерялся и, набрав горсть снега в ладонь, засыпал ее Люмьеру за воротник пальто. Виктор чуть не завизжал от ощущения снега за шкиркой. Он весь вздрогнул и заерепенился, как кот, на которого вылили воды.       — Ах ты! — Он наполнил целые ладони снега и, слепив еще один снежок, бросил его в Эрсана в отместку.       Однако в этот раз Себастьян смог вовремя уклониться и избежать снежной кары. Вместо этого он подошел вплотную к Виктору и притянул его к себе.       — Неужели ты правда хочешь со мной ссориться? — наигранно серьезным тоном спросил он.       — Лучше со мной одним или с целой парижской толпой? — Тот вздернул нос, с вызовом смотря на Себастьяна.       — С тобой всегда лучше.       — Ты правда не хотел бы вернуть то, что было? Любовь всего Парижа взамен моей. Круговерть лучших любовников в постели. Когда все тебя обожествляют, все тебя хотят и все мечтают.       — Но только ты делаешь меня по-истине счастливым. С тобой я перестаю быть сиротой.       Виктор от таких слов потерялся, ведь они поразили его в самое сердце. Люмьер уткнулся лбом в изгиб его шеи, крепко обнимая Себастьяна за пояс, и ничего не ответил. В голове была единственная мысль — как же сильно Люмьер его любит.       Они вернулись в особняк спустя полчаса. На улице, несмотря на достаточно мягкую зиму, было довольно холодно. Как только за ними закрылись двери, Эрсан притянул Люмьера к себе и горячо поцеловал. Он чувствовал себя так хорошо, что готов был кричать об этом на весь Париж. Однако вместо этого, он лишь с многозначительным видом повел Виктора на кухню, где уже стояли приготовленные блюда для праздничного ужина.       — Исполнишь мою прихоть? — спросил он, хитро улыбаясь. — Я бы хотел приготовить десерт.       — Да, конечно, — без лишних сомнений ответил Люмьер. — Что бы ты хотел приготовить? Тарт или рождественское полено?       — Думаю, сегодня у меня есть настроение для полена. Ты поможешь мне?       — Обязательно. Ты умеешь готовить? — Виктор удивился. — Хотя я помню, однажды ты готовил для меня суп, когда я болел.       — У меня много таких талантов, о которых вы даже не догадываетесь, месье Люмьер. — Улыбнувшись, он прижал его к себе. Даже сквозь одежду он чувствовал жар тела и желание Виктора.       — Так мы начнём с десерта или же будем его готовить? — Виктор взял на палец крем с одного пирожного и мазнул им по щеке Себастьяна. Люмьер чувствовал, как его плоть стала твёрже, а вожделение сильнее.       — Я буду очень расстроен, если у нас не получится полено, — произнес Эрсан. Он расстегнул ворот рубашки Люмьера и страстно поцеловал его в шею, чуть прикусывая кожу. Виктор прильнул к нему ещё ближе, прижимаясь пахом к паху.       — Ты такой горячий, — выдохнул Люмьер, — во всех местах. — Он сделал движение бёдрами, потираясь о его член через одежду.       — Итак, готовка! — с хитрой улыбкой произнес Себастьян, тем не менее отвечая на его ласку.       — Сперва необходимо взять сливочное масло и много сахара…       Виктор накрыл его пах ладонью, сминая и мягко сжимая.       — И яйца, — добавил Эрсан, вновь покрывая его шею поцелуями.       — О, это можно не искать! — Виктор расстегнул его брюки, накрывая их ладонью и поглаживая.       — Я вижу ты опытный кулинар, — ободряюще произнес Себастьян.       — О, абсолютно. А знаешь, что ещё прекрасно? Я отлично знаю свое дело, — и стоило это произнести, как Виктор отпустил его, развернул спиной к столу и опустился на колени.       — Не забудь добавить сахар, — проворковал Эрсан, закрывая глаза. Виктор освободил его от одежды, спустив вниз брюки и нижнее белье, а потом с большим удовольствием широко провел языком от основания до начала, мягко вбирая плоть в рот. Эрсан чуть слышно застонал и запустил пальцы в кудри Виктора.       — Не останавливайся.       Люмьер стал ублажать Себастьяна усерднее, вбирая глубже, лаская ладонями его бедра и низ живота, задирая рубашку. Неожиданно Эрсан заставил Виктора отвлечься от своего занятия и, потянув его на себя, заставил подняться на ноги. Ничего не объясняя, он принялся избавлять его от одежды, а когда результат его удовлетворил, легко поднял его и усадил на один из длинных кухонных столов.       — Как ты нетерпелив, дорогой. Он развёл ноги, обнимая его за пояс и прижимая к себе. Он лишь удовлетворенно улыбнулся и принялся ублажать Виктора свободной рукой. Виктор задышал быстрее, притянул Эрсана к себе для глубокого и очень страстного поцелуя. Его живот и бедра напрягались, дрожали, а ощущение пустоты внутри и подступающего удовольствия становились сильнее.       — Возьми меня. Хочу тебя в себе.       Себастьяна не нужно было просить дважды. Он знал свое дело очень хорошо. Спустя несколько мгновений Виктор испытал настоящий фейерверк ощущений, но, не дав ему даже перевести дух, он начал опять. Виктор не думал, что это будет так сильно и так хорошо. Себастьян был глубоко внутри него, а Люмьер изгибался, лопатками вжимаясь в стол. Он напрягся, чувствуя Эрсана так полно, обнял его за шею, чтобы подарить ему ещё один поцелуй. Прошло еще не менее четверти часа до того момента, когда Эрсан устало прислонился к столу рядом с Виктором. Он чувствовал, как биение сердца постепенно возвращается в привычный ритм, а обжигающее желание превращается в тепло удовлетворения. Пожалуй, в этом году десерт получился что надо. Виктор все ещё лежал, стараясь отдышаться. Он потянулся, поглаживая Себастьяна по влажной спине. Этот раз, как и любой другой, был по истине великолепным.       — Ты больше никогда не будешь встречать Рождество один, — прошептал Люмьер, садясь на столе и целуя возлюбленного в плечо. Тот лишь улыбнулся ему в ответ и взял его руку в свою.       — А теперь все же приготовим десерт. Виктор нежно коснулся губами его щеки.       — Обязательно приготовим. И все-таки полено?       — Именно. И в этот раз ты его обязательно попробуешь!       — Я попробовал сладкое только лет в тринадцать, — задумчиво произнёс Виктор. — Или в четырнадцать.       — Отговорки не принимаются, Виктор, — серьезно сказал он, начиная одеваться.       — Но разве я отнекивался? — Люмьер слез со стола и стал надевать свои вещи. — Почему именно полено?       — Оно было моим первым французским десертом, — просто ответил Себастьян. — Я приехал сюда в Рождество.       — О! — Виктор пригладил его волосы. — А я никогда его не пробовал.       — Поверь, я превосходно его готовлю. Ты, кстати, мог бы заняться украшением.       — Марципановыми грибочками?       — Все, что твоей душе угодно... — улыбнулся Себастьян.       — Мы приготовим с тобой лучшее полено. Как семья? — Виктор вернул ему улыбку.       — Как семья.       К вечеру, когда десерт был готов, а горячее вино со специями сварено, Виктор принялся заканчивать украшение ели. Он просил Себастьяна передавать ему самые красивые игрушки, чтобы развесить их на середине, откуда было лучше всего видно. Прислуга вернулась в дом только совсем глубоким вечером, когда они сидели в гостиной и разговаривали. Виктор и Себастьян расположились на ковре, и Люмьер держал в руках фигурку солдатика.       — Ему место с ней... — Виктор указал на балерину, которая в свете огней причудливо переливалась.       — Как и твое место рядом со мной, — нежно проговорил Эрсан. — Кстати говоря, я сделал несколько распоряжений, пока ты был занят марципаном. Еще рано, но я хотел бы, чтобы ты взглянул на один из подарков прямо сейчас.       Он показал на небольшой сверток в синей оберточной бумаге. Виктор поднялся и повесил игрушку рядом с танцовщицей, а потом подарил все внимание и Себастьяну и подарку.       — Даже не могу представить, что там. Люмьер стал осторожно распаковывать свой первый подарок. Вскоре в руках Виктора оказалось несколько футляров для украшений. Эрсан выжидающе смотрел на Виктора.       — Не томи меня. Я хочу увидеть, как они смотрятся на тебе.       — Себастьян, — Виктор пораженно выдохнул, — ты серьёзно? — Он открыл самый большой, где нашлось ожерелье с бриллиантами чистой воды. — О боже. Это же целое состояние.       — Ты стоишь каждого потраченного франка.       Эрсан поднялся и, взяв в руки ожерелье, встал сзади него.       — Позволишь?       — Конечно. — Он отвёл воротник и позволил Себастьяну застегнуть украшение на шее. — Я и мечтать не мог о такой роскоши! — Виктор прикоснулся пальцами к камням. Ожерелье было тяжёлым, но это была приятная тяжесть, а не груз власти и ответственности, как если бы на него водрузили корону императора. Себастьян обошел вокруг Люмьера и несколько мгновений просто любовался открывшейся перед ним картиной.       — Ты выглядишь чудесно, дорогой. Исполнишь еще одну маленькую прихоть?       — Любую. — Виктор погладил его по щеке.       — Станцуй для меня вновь. В одних лишь бриллиантах.       — Я буду танцевать теперь лишь только для тебя.       Виктор разоблачился. Его тело, прекрасное и натренированное, было во всей своей лучшей красе. Он ступил на центр зала.       — Сыграй мне ту персидскую песню. Ту, которую я первой посвятил тебе.       Себастьян сел за рояль и принялся играть ее по памяти, время от времени смотря на Виктора. Его движения были плавными, воздающими дань самым прекрасным восточным танцам. Он двигался чувственно, затаив внутри невиданный жар души и тела. Все его мышцы перекатывались под кожей, создавали впечатление, словно бы перед Себастьяном танцевало древнее божество, чья сила таилась внутри, становилась упругой и готовой выплеснуться наружу магическим всполохом разноцветного пламени. Себастьян с трудом сдерживал порыв сорваться с места и позволить этому древнему божеству овладеть им полностью. Желание было для него необычным и новым, но все-таки он продолжал играть. Когда музыка стала быстрее, его движения стали стремительнее и сложнее. Его тело то становилось мягким и податливым, то в нем просыпалась безудержная сила. Он закончил, красиво опустившись на одно колено.       — Виктор, — прорычал Эрсан, поднимаясь на ноги и приближаясь к нему.       Люмьер поднял голову, смотря на него, но не поднимался. На губах Виктора играла лукавая улыбка. В этот момент он как никогда чувствовал себя соблазнителем. Эрсан опустился на колени рядом с ним и взял его лицо в свои руки, привлекая для жаркого поцелуя.       Часы пробили полночь. Наступил праздник Рождества Христова. А Виктор чувствовал себя так, словно бы очутился вновь в подземном царстве своего возлюбленного бога Аида, но испытал на себе самый настоящий Рай.       — С Рождеством, — проговорил Себастьян, целуя его уже более нежно.       — С Рождеством, душа моя.       Он прижался к нему весь, открытый в своих надеждах и чувствах, доверяя Себастьяну всего себя.       В следующий момент Эрсан взял его руки в свои и Виктор поднялся, и вел он его так, держал, будто Люмьер был сделан из тончайшего стекла. И в те мгновения Виктор чувствовал себя абсолютно счастливым и любимым человеком. Себастьян был его жизнью, его судьбой, и это было навсегда. Эрсан с большой осторожностью уложил его на атласную простыню и тихо проговорил:       — Ты — мой ангел, мое самое дорогое сокровище. Я буду защищать тебя до самого последнего вдоха.       — А я буду всегда с тобой. Любить, оберегать и дарить тебе радость. Ты — моё счастье.       В ту ночь в Париже пошел снег. Словно подарок самих небес, он устилал улицы города мягким белым ковром. Виктор так и заснул в объятиях Себастьяна с бриллиантами на шее. Он в действительности выглядел как сущий ангел, и Эрсан в который раз за этот день подумал о том, как же несказанно ему повезло. В этот момент он четко осознал, что ни за что на свете не покинет Люмьера, что он и есть то счастье, которое он искал всю жизнь. Впереди их ждало еще много долгих и счастливых лет и он знал, что Виктор будет озарять его путь, словно яркая звезда. Поцеловав его в лоб так, чтобы Люмьер не проснулся, Себастьян прошептал:       — Я люблю тебя.