Midsummer

Солнце бледнеет. Прощаясь до следующего утра, оно благосклонно орошает землю несколькими едва теплыми лучиками, чтобы затем, смиренно передав эстафету сумраку, послушно скрыться за горизонтом, обещая вернуться завтра на рассвете. Давно сойдя с привычной тропы, Изуку уверенно шагает вперед, всё глубже и глубже забредая в неприветливые лесные владения. Пушистые лапы деревьев и тихое перешептывание сверчков-мотыльков не пугают его: зеленые глаза горят, рыская жадным взглядом по причудливым глухим закуткам, а пальцы крепко цепляются за ручку плетеной корзинки, доверху наполненной травами и цветами. — Нужно найти, — бормочет он, присаживаясь на корточки и раздвигая осоку, — найти… Лес — суровый хозяин. За непрошеное вторжение в его имение он нещадно мстит: тоненькие веточки ожесточенно цепляются за волосы, больно дергая и еще сильнее запутывая темно-зеленые кудри, треклятые острые камни некстати попадаются под ноги, оставляя после встречи с ними лишь болезненные ссадины да грязные пятна на одежде, а трава — даже, казалось бы, беззащитная и безвредная трава — и та старательно режет загрубевшие ладони незваного гостя, мрачно вторя всему лесу в едином потоке — «уходи». Уходи, потому что ты здесь чужой. Изуку, кажется, голосов не слышит и необходительности не замечает: упрямо заглядывает под кусты, осматривает редкие поляны и сетует на так не вовремя севшее солнце: ещё бы чуть-чуть, и он обязательно бы нашел тот редчайший цветок — чудо летнего солнцестояния, которое вот уже несколько дней как обсуждает вся деревня. Мол, зацвел в лесу редкой красоты бутон, непременно приносящий обладателю счастье да всяческие мирские блага — стоит лишь набраться храбрости и забрести поглубже в лес, туда, где трава не тронута солнечными лучами, где вовсю царствует мрак и зноба. Изуку храбрости не занимать, а холода он и не чувствует. И лишь когда ночь полноправно вступает в свои владения, на душе поселяется стойкое чувство тревоги: под ладонями ни черта не видно, и с каждой минутой налетевший будто из ниоткуда ветер воет всё надрывнее — словно и не ветер вовсе, а опечаленный лесной дух или одичавшая болотная кикимора. Изуку кикимор ещё не встречал и ни капельки этим не расстроен. Подхватив корзинку, он встает с земли и отряхивает окончательно испорченные брюки, попутно вглядываясь в темноту — где-то там, в сгустившейся мгле скрывается (пока что успешно) желанный путь домой. Ничего не поделаешь — как бы ни хотелось продолжить поиски, пора возвращаться. Только вот куда? Лес, мерзко хихикая птичьей трелью, тщательно заметает следы человеческого присутствия. Мгновение — и словно не было на полянке никого: ни примятой травы, ни сломанных веток, даже следы тяжелых ботинок на земле — и те растворяются будто по волшебству. «Волшебство» — сильное слово. Что есть волшебство, когда, усмехнувшись, Изуку одним прыжком оказывается на верхушке пушистой ели, оглядывая сверху в миг затихший лес? Запомнив примерное направление, он шустро спрыгивает вниз и подходит к краю опушки, готовый снова вступить в вотчину беспросветной лесной чащи. Ветки деревьев раскачиваются из стороны в сторону, будто подбадривая его: мол, «давай-давай, не дрейфь, не обидим». Но их дружелюбие обманчиво, и Изуку отрывисто вздыхает, стараясь подавить волнение. Внезапно светлеет, и это первое благое знамение. Второе — температура воздуха повышается на несколько градусов, принуждая разбушевавшихся лесных духов изумленно притихнуть. И, наконец, третье — за спиной раздается размеренный стук шагов. Изуку улыбается. — Мидория? — пламя гаснет, и темнота спешит вновь заполонить округу. — Вот ты где. Голос Шото спокоен. Говорит кратко и отчетливо. Но, повернувшись, Изуку понимает: злится. Разноцветные глаза смотрят сурово, а вечно сдержанное лицо еще более непроницаемо, чем обычно — верный признак беды. — Как ты меня нашел? — тихо спрашивает Изуку, втягивая носом знакомый запах гари и едва уловимой горечи. — Спросил дорогу, — мрачно отвечают ему в ответ. «Спросил дорогу», — ну, конечно. Изуку качает головой, подходя ближе. — И тебе прям так и сказали? — он улыбается, и выходит чуть радостнее, чем этого требует ситуация. Шото устало наклоняет голову вбок, прищуриваясь. — Я умею уговаривать, — мятежный огонь лишь на секунду охватывает его левую руку, но и этого достаточно: внимательно прислушивающийся к их разговору лес оживает, протяжно воя от досады. Деревья с недовольным треском отводят кровожадные лапы, образуя безопасный «коридор». — Так что, мы уходим? — Уходим, — согласно кивает Изуку. Огонь Тодороки впечатляет каждый раз, как в первый. Живой и своенравный, он влечет, манит в объятья, обещает не обидеть. Пламя Шото для Изуку не опасно: не обжигает, а лишь предупреждающе обдает душным жаром — благосклонное к нему, как и сам хозяин причуды. Лицо Шото неуловимо меняется: все такое же спокойное, оно больше не выражает раздражения или тревоги (пусть и старательно запрятанной в едва заметную венку у виска) — скорее Шото о чем-то размышляет, и Изуку его не торопит — дает достаточно времени, чтобы тот смог собраться с лихорадочными мыслями. И Шото все-таки решается: — Нашел? — Не-а, — отвечает Изуку, приправляя голос деланным безразличием. — Не нашел. В следующий раз, наверное. Обратно они идут в тишине. Плечом к плечу. Шото больше не использует огонь — без надобности это: глушь, смирившись, безропотно отпускает нарушителей спокойствия, выводя их сначала на тропу, а затем и вовсе провожая до самой деревни. Зайдя на безопасную территорию, они буквально сразу же останавливаются у пусть и небольшого, но красиво расписанного дома. Изуку тревожно замирает, покрываясь едва заметным в темноте румянцем. — Встретимся завтра у реки? — спрашивает робко, несмело: головы не поднимает, рассматривая носки испачканных ботинок. Грязный и растрепанный, он переминается с ноги на ногу, коря себя за глупость. Не стоило ему забредать так глубоко в лес и уж тем более — оставаться там после заката. — Мидория. Голос Шото звучит мягче обычного, и Изуку, собрав волю в кулак, наконец встречается с ним взглядом. Шото Тодороки будто в лес и не ходил: опрятен, свеж и спокоен. Былая сердитость ушла, смотрит пристально, изучает — сканирует Изуку с головы до пят, и тот смущается еще сильнее, вспоминая те странные, притянутые за уши сплетни: мол, Шото, их красивый, статный и совершенно неприступный Шото, обращает на Мидорию уж какое-то особое внимание. Изуку на эти глупости лишь крутит пальцем у виска и осуждающе качает головой. И быть такого не может. — У тебя штаны порвались, — наконец произносит Шото, и Изуку ежится, мечтая провалиться сквозь землю. Надо же было так оплошать. Он краснеет, начинает бормотать в ответ что-то неразборчивое, но его со всей суровостью перебивают: — И колени в крови. Садись на лавку, обработаю. Сопротивляться строгому тону нет сил, и Изуку подчиняется, присаживаясь на лавку и растирая уставшие икры. Шото заходит в дом, но буквально через пару минут возвращается с тазиком, чистой тряпкой и бинтами. — Так, — он присаживается на корточки, и Изуку ерзает на месте, чувствуя нарастающую неловкость. Было бы совсем неплохо прямо сейчас раствориться в воздухе, словно и вовек его не бывало. — Ты… штаны снимешь или…? Шото смотрит на него снизу вверх. Двухцветные пряди красиво спадают на лицо, и если бы Изуку был девицей, то его сердце точно пропустило бы пару-тройку ударов. Но он не девица, а Шото — не его лига, поэтому Изуку, покрывшись пунцовыми пятнами, дрожащими руками разрывает штанины на коленях. Все равно после такой «прогулки» их только выкидывать. Тодороки одобрительно кивает, смачивая в тазике тряпку. Он действует уверенно, но с привычной осторожностью — не в первый раз Изуку до крови калечит себя, поведясь на очередную глупую байку. Промыв рану, Шото прикладывает ледяные пальцы к опухшим суставам, и Изуку облегченно вздыхает — боль, незаметная в лесу, но проявившаяся, стоило им только зайти в деревню, отступает. Вот уж полезная причуда. — Изуку. Мидория удивленно открывает глаза, выжидающе смотря на друга. Прохладная ладонь все еще покоится на его коленке, от чего в голову лезут дурные, бессмысленные и абсолютно странные мысли. — Да? — судорожно произносит он, но Шото продолжать не спешит — колеблется. Смотрит на разбитые колени, на собственные пальцы, вырисовывающие нежные круги на всё ещё кровоточащем месиве, качает головой, а затем, будто сдавшись, наконец выдыхает: — Знаешь, я… Я… Приду завтра. К реке. Ты спрашивал. — Хорошо. Хочешь встретиться пораньше и сплести венок вместе со мной? — предлагает Изуку. — У меня достаточно цветов, чтобы сделать два. Я знаю, что ты… что ты не любишь все это, но было бы неплохо, если б ты тоже поучаствовал. — Нет, — резко произносит Шото тем самым голосом, который запросто даст фору даже его ледяной причуде. Изуку затихает. Больше они не разговаривают. Тодороки, кажется, полностью концентрируется на своем занятии, значительно ускоряясь — второй коленке достается лишь несколько приятных мгновений встречи с холодом, а затем рваную кожу обрабатывают мазью и осторожно затягивают бинтами. Придирчиво осмотрев результат своей работы, Шото удовлетворенно кивает, поднимаясь на ноги. — Я закончил. Можешь идти спать. На Мидорию он больше не смотрит. Разворачиваясь, Тодороки начинает уходить, и сердце Изуку так опаляет тоской, что он не выдерживает: — Шото. Шото замирает, борется с собой несколько секунд и, проиграв, оборачивается. — Что? — спрашивает он. Усмотрев волнение в зеленых глазах, смягчается: — Что такое, Изуку? Завтра долгий день, тебе стоит хорошо отдохнуть. — Спасибо, — отвечают ему. — За помощь с этим, — Изуку кивает на тазик с мутной водой и остатки бинтов. — И за то, что пришел за мной. Я бы пропал без тебя. — Не испытывай судьбу, Изуку. Не за чем тебе это, — вздохнув, Шото кивает на корзинку: — И это тоже. Махнув рукой, он, уже не мешкая, уходит прочь, а Изуку остается стоять на пороге дома до самого конца — пока красно-белая макушка не скрывается за толстой дубовой дверью неприлично огромного минка.

***

Изуку вертит в руках венок, скептически осматривая идеально уложенные стебли и листики. Придраться не к чему: пусть он и решил обойтись без цветов, отдав предпочтение степным и диким травам, венок вышел на удивление хорош. Пышный и тяжелый, он пахнет зеленью и терпкой чащей. Свободой. Новой надеждой? Едва ли. Первый раз Изуку поучаствовал в празднестве солнцестояния в четырнадцать. Он был юн, глуп и слегка наивен — действительно верил в «судьбу» и «предназначение». Поддавшись на уговоры Урараки, он притащил к реке цветастое растрепанное «нечто», из которого то и дело вываливались бутоны да ветки, и был очень доволен собой. Все венки уплыли дальше по реке. Его — утонул, едва отдалившись от берега. И так три года. В какой-то момент это даже стало делом принципа, но сколько бы он ни старался, какой бы венок ни плел — результат всегда был плачевен. И с чего он вообще решил, что сегодня все будет по-другому? Оставив венок на траве, Изуку со вздохом поднимается на ноги, раздумывая: а не убраться ли отсюда куда-нибудь подальше. Будто бы у него других дел нет. Недалеко от него, окруженная стайкой хихикающих девушек, сидит Урарака — будто читая его мысли, она неодобрительно качает головой, но Изуку лишь натянуто улыбается. Он и так доставляет ей слишком много беспокойства. В руках Урарака держит венок. Тонкий, украшенный россыпью мелких белых цветочков — ему, счастливчику, не предстоит долгое путешествие по пока что мирной реке: возлюбленный Очако сидит неподалеку, внимательно наблюдая за жителями. Тенья Иида, помощник старосты, отвечает за порядок в деревне и относится к своим обязанностям со свойственной только ему ответственностью. Изуку с демонстративной беззаботностью потягивается. Размяв спину и руки, он начинает пробираться прочь от берега, стараясь не обращать внимания на любопытные взгляды — некоторые так и сочатся искренним беспокойством, другие же определенно посмеиваются, едва-едва скрывая презрительный оскал. От каких становится еще хуже — вопрос спорный. На плечо приземляется тяжелая ладонь, и Изуку вздрагивает всем телом, резко оборачиваясь. — Ты куда? Внешне Шото Тодороки расслаблен: уверенно расправленные плечи, идеально прямая спина, спокойная поза, но Изуку так просто не проведешь — в незаметной для других морщинке на лбу, в легком прищуре он «прочитывает» напряженность, а посему долго не тянет — крепко хватает Тодороки за локоть, пытаясь оттащить в сторону. — Шото, — шепчет Изуку, и на его лбу выступает предательская испарина. — Шото, хочешь, уйдем отсюда? Его трясет. Он пытается сказать что-то еще, но не может выдавить из себя ни звука — только сжимается, стараясь стать меньше, незаметнее и отчаянно цепляется за Тодороки, желая быстрее увести друга с берега. Вокруг раздаются ехидные смешки, и где-то за их спинами Бакуго кричит традиционное «идите потрахайтесь, придурки». Шото вспыхивает лишь на секунду, на одно мгновение — но и его достаточно: вокруг повисает тишина, и все невольные свидетели сцены внезапно начинают проявлять повышенный интерес к собственным праздничным украшениям. — Изуку, — мягко произносит Шото. — Я… — на секунду он, задумавшись, прикрывает глаза, но затем вздыхает, возвращаясь к происходящему, — я думаю, нам не стоит уходить. Изуку замирает удивленным зайцем, но спорить не решается — послушно следует за Шото к брошенному на берегу венку из жгучих степных трав. — Почему? Они садятся рядом. Достаточно близко, чтобы их плечи слегка соприкасались, и Изуку смущается, опуская взгляд вниз — на все еще дрожащие руки. За нервный срыв становится стыдно. Внимание Тодороки приковано к реке: пресная владычица, словно предвкушая торжество, будто бы ускоряет свой ход, игриво зазывая зевак к себе — испробовать речного плёса. Наконец, Шото оживает. Трясет головой, с легкой сонливостью потирает глаза, пристально смотрит на Изуку и, наклонившись еще ближе, берет из его рук пушистый венок. — Красивый, — просто произносит он, дотрагиваясь кончиками пальцев до колючей осоки. Нахмурившись, Шото лезет в карман, выуживая оттуда ярко-алый бутон. — На, прицепи. Изуку недоуменно смотрит на цветок. — Это же… Это же лилия! — Лилия, — подтверждает Шото. Небо, словно по команде темнеет, и берег орошается десятками маленьких желтых огоньков — зажигаются свечи. Изуку не торопится: изумленно, словно восьмое чудо света, осматривает цветок, и Шото, забирая лилию из его рук, неумело, как может, вплетает ее к ярко-зеленым травам. — Так лучше. — Откуда… где ты нашел ее? Лилия… — словно контуженный, повторяет Изуку, неверяще пялясь на венок. Его пальцы дрожат, когда он осторожно касается кровавых лепестков. — Спросил дорогу, — Шото безразлично дергает плечами, не разделяя всеобщего восторга. — Думаю, пора. Сам Шото венки не плетет и суженую, кажется, встречать не спешит. Лишь посмеивается над Изуку, который каждый год попадает в передряги, пытаясь собрать особо редкие травы для праздника, а потом, под вечер, когда все разойдутся, сидит с ним рядом, успокаивая одним своим присутствием. И когда Шото вырисовывает на тыльной стороне ладони Изуку неизменное «ты ок?», Изуку вновь берет себя в руки, упрямо улыбаясь. Да. — Спасибо, но я ничего не понимаю, — Изуку хмурится и продолжает бормотать себе под нос что-то едва разборчивое. Шото не прислушивается — зажигая лучину, он самостоятельно прикрепляет ее к венку. — Иди, уже пора, — произносит он. К спуску с берега собирается очередь: юноши и девушки друг за другом аккуратно опускают венки на воду, и ласковые волны торжествующе принимают подношения, спешно унося их куда-то в даль. Изуку встает. Смотрит на венок, на алый цветок, огнем пылающий среди свежей зелени, на толпу радостных девчушек, заведших хоровод прямо у берега, на Шото Тодороки, оставшегося сидеть на земле. — Думаешь, оно того стоит? — наконец произносит он, и Шото отводит взгляд. Напрягается, словно перед боем с зверем, и молчит. Изуку кивает сам себе и, сбросив оцепенение, шагает к реке, последним опуская венок на воду. — Эх, была не была, — смеется он, отворачиваясь. Шото все еще молчит. Смотрит на него, стоящего на берегу прямо у воды, и молчит. Зеленые глаза слезятся, и Изуку закусывает губы, но оглянуться не решается. Вокруг становится тише: не успевшие улизнуть по своим делам зеваки комментировать не берутся — двум смертям не бывать, а одной не миновать. Лед и огонь одинаково опасны. Шото тяжело вздыхает, поднимается на ноги и подходит к Изуку. Вот дурак — едва ли не рыдает из-за какого-то там венка. — Пойдем, — говорит тихо, но слова повисают между ними физически ощутимым напряжением. Это неимоверно раздражает, и Шото фыркает, повторяя: — Пойдем, Изуку. — Он утонул, да? — Изуку не оборачивается, но и уходить не спешит. На искусанных губах остаются вдавленные следы, и несколько слез катятся по веснушчатой щеке. — Изуку. Шото действительно раздражен. Глупая традиция, глупый венок и абсолютно глупый Изуку, едва сдерживающий рыдания у всех на виду. Героям можно плакать, но Шото ведь держится. Каждый год наблюдает, как единственная причина его ненависти ко всем этим гаданиям «на суженую» запускает свой венок, совсем не обращая внимания на того, кто всегда был и есть рядом… — Изуку, — повторяет Шото, чувствуя, как в воздухе начинает пахнуть гарью. Дело плохо. Еще немного и… — Прости, Изуку. Шаг, второй, и Шото обхватывает ладонями мокрые щеки. И целует. Целует глупые губы глупого Изуку, который все так же глупо замирает и хлопает своими невероятно глупыми длинными ресницами. Поцелуй длится лишь мгновение, но и этого достаточно. Изуку затихает, а затем, опомнившись, прячет лицо в ладонях. — Я же сказал, идите потрахайтесь, идиоты! — раздается громкий крик Бакуго, но Шото прощает ему вольность. Еще пару минут назад он обязательно бы ввязался в драку, но сейчас важен только Изуку. Изуку, который начинает рыдать с удвоенной силой. — Ш-шото… Ес-сли ты из жал-ло-ости, то не стоило! — доносится сквозь всхлипы, и Тодороки едва сдерживается, чтобы не дать мягкого тумака по растрепанной зеленой макушке. — Изуку, — произносит он. Шото с силой заставляет Мидорию оторвать ладони от лица. — Изуку, — повторяет, внимательно всматриваясь в зеленые глаза напротив. — Запомни этот момент. В этот раз поцелуй выходит долгим. Мокрый, соленый, чувственный до невозможности — до трясущихся коленок (Шото даже не думал, что они так умеют), и где-то из толпы доносится вежливое покашливание Ииды, но даже он не вмешивается — Иида умный, а у умных людей инстинкт самосохранения развит куда лучше, чем у дураков типа Бакуго. Шото цепляется за Изуку отчаянно: хватает его за плечи, за талию, пытается через поцелуй передать всю ту тоску, что годами вела его от венка к венку, от одного дня к другому. А если выдержанная, словно дорогое вино, печаль не поместится в одно лишь касание губ, то Шото не собирается останавливаться — он готов покрыть Изуку тысячами и миллионами поцелуев, пока тот не прочувствует его насквозь, пока не пропахнет горечью и гарью. Но и после Шото не успокоится. Изуку отдергивается, словно обжегшись. Первый импульс Тодороки — броситься к нему. Но вместо этого он непонимающе замирает — а вдруг навредил. Вдруг испугал. Или… переоценил свои шансы? Изуку кашляет, глубоко вздыхает и, наконец придя в норму, слабо улыбается. — П-прости, нос забит, — он тыкает пальцем в дорожки слез, и Шото изумленно пялится на него, а затем смеется так, как не смеялся никогда — громко и с надрывом. Страх и тревога улетучиваются, когда Изуку вторит ему в ответ. — Вот… уж… точно… лилия, — выговаривает Изуку сквозь хихиканье, и Шото громко фыркает. Да-да, судьба, суженые, предназначение, лилия… Его мысли прерывает цепкая ладонь Изуку и обеспокоенное: — Я сказал что-то не так? Шото смотрит на опухшие от укусов и поцелуев губы, на засыхающие дорожки слез, на веснушки… и трясет головой. — Лилия, — улыбается он, переводя взгляд за спину Изуку. — Вон она, твоя лилия. Изуку хмурится, а затем, переминувшись с ноги на ногу, улыбается. — Пошли отсюда, — произносит просто, словно отвечает на все вопросы, змеиным клубком изворачивающиеся в голове Тодороки. Отвечает на все его волнения, тревоги и страхи, скопившиеся за годы из знакомства, скопившиеся с того самого момента, когда Шото впервые встретил в лесу нелепого зеленоглазого Изуку. — Пошли. И они, провожаемые взглядами, уходят. И этот день ничего не меняет: солнце встает на востоке, садится на западе; в сутках все еще двадцать четыре часа; и если где-то бродит Изуку, то ищите рядом Тодороки. Разве что венки Мидория больше не запускает. Черт с ними, с венками-то. P.S. И да, Шото не шутил про тысячи поцелуев. Изуку задолжал ему. За столько-то лет!

***

Свеча действительно тухнет. Сдается под гнетом озорного ветра. Венок, забытый и ненужный, так и остается лежать, прибитый к берегу — к тому самому, откуда он и начинал свой путь. Водная дева улыбается, демонстрируя острые клыки, и с пронзительным щелканьем ныряет вглубь бурной речушки, спеша поделиться с сородичами благими вестями. Давно пора.