Что-то человеческое

Магнуcсен был первым, кого Шерлок убил сам. Самостоятельно, не опосредованно, обдуманно (насколько это было возможно в той ситуации). Холмс бы рассмеялся в лицо и отправил на проверку к психиатру (ха) любого, кто предположил бы, что тот сентиментален или — еще хуже — эмоционален. Холодная логика, расчет. Все было сделано верно. Правильно. С наименьшими потерями в данной ситуации. Вязкое, мерзкое чувство копошилось внутри. Шерлок не боялся трупов, смерти, летальных исходов, он видел как люди умирают, как мучаются, он в любой момент времени, не запинаясь, перечислит процессы, происходящие в теле умирающего, и процессы развивающиеся в последствие в трупе, не дрогнув и мускулом. Всего лишь тело, в этом не было для него ничего табуированного, возвышенного. Профессиональный цинизм, годы практики. Чувство клубилось и никакими способами не изничтожалось: было странно. Убивали вокруг, убивали по его заказу, ради него, назло ему. Шерлока это не трогало. Он всегда мог уйти от прямого конфликта, не стоять с пистолетом у чужого виска. Первым исключением, наверное, стал Мориарти, заставивший его одновременно бороться, и с ним, и с собой, тогда, в бассейне. Ему ужасно не хотелось стрелять. Он никогда об этом не задумывался, считая это данью уважения к противнику. Когда настал момент осознанно спустить курок самостоятельно стало страшно. Нет, не подгибались колени, не учащался пульс, не возникало сомнений. Он мешкал, а мир вокруг - нет. Тело сводило. Иррационально. Противно. Алогично. Неправильно. Как только Майкрофт свел с него свой уничижающий взгляд, Шерлок закинулся первыми попавшимися под руку таблетками. А затем еще и еще. Как он только умудрился дойти до самолета было загадкой даже для него. Он пытался уйти в подсознание так глубоко, как только получится, чтобы понять, назвать, обозначить эту мерзость, найти исток и вырвать вместе с корнем. Подсознание ловило Мориарти и отчаянно отбивалось от вторжения в эту свою часть, причем, почему-то, образами из девятнадцатого века.  — Грядет восточный ветер, Шерлок. Фраза всегда бесила, как назойливый зуд под кожей: слышишь звон, да не знаешь, где он. Одно для себя Шерлок уяснил точно: теперь эта хлипкая преграда из липкого ощущения его не удерживала. От чего, правда, он все еще не понимал и от этого раздражался еще больше. Но в свое время любопытством и настойчивостью он преодолел все проявления страха перед смертью, даже своей. Вот и покончил с очередным, древним рудиментом, давно пора. Потом были дела, еще и еще. Дела, тела, смерти. Смерть Мери. Эвр. Зуд под кожей уже жег напалмом, а не раздражжал, путал мысли, будил что-то. Шерлок с радостью давал проснуться этому, чем бы оно ни было. Уже смотря на кривляния Майкрофта через прицел он понял что это было за чувство. Он боялся принять ответственность за чью-то смерть. Он всегда все делал логично, правильно, но только потому, что решения были обоснованы и от него не требовали жертв. Как только появился личный фактор, стало страшно, где-то на уровне подсознания. Это просто — нести ответственность за жизнь кого-то издалека. Когда ты палач для того, кого ты понял, того, кто тебе на каком-то интеллектуальном уровне близок - этот фокус не работает. Он мог убеждать себя в том, что смерть Магнуссена была благом для всей Британии, он мог отрицать любую ответственность за смерть Мери, как бы это не противоречило с его дедукцией и всепредвидением. Он же не господь Бог. А потом в их старом разрушенном доме все встало на свои места. Он невообразимо боялся что кто-то еще умрет по его вине. Даже косвенно. Даже из-за просчета. Ты должен быть умнее, знать больше, думать быстрее и на пять, нет, десять шагов вперед! Твой друг детства умер по твоей вине, а брата ты чуть не застрелил собственноручно. Воспоминания-то он спрятал, а вот пробравший его тогда, в самом детстве, страх — никуда не делся, лег в фундамент его заносчивости и такого одержимого развития дедукции в себе, позже уже перешедшего в работу детектива, так, скуки ради, чтобы не терять остроты ума. Как глубока оказалать кроличья нора. Всю свою сознательную жизнь он боролся с засевшим на подкорке страхом смерти, превращая это в привычку и хобби, а потрошение трупов — в развлечение. Шерлок сидел на принудительном осмотре у психиатра, без которого, разумеется, он мог бы и обойтись, но для успокоения правительства (в лице старшего брата) все же согласился пройти. — Какое у вас отношение к смерти, мистер Холмс? — размеренно спрашивает его женщина в кресле напротив. Шерлок отвлекается от составленного им самим портрета врача (весьма заурядного, надо сказать, человека, с двумя корги и страстной любовью к современной музыке) и спокойно отвечает: — Рабочее.