испанское влечение

IAMX - volatile times

в москве отравленный воздух. саншайн сидит на железном стуле с зеленой жесткой сидушкой. справа от нее одноместная кровать, которая больше похожа на ходячий компьютер. она может автоматически подниматься и сгибаться, подстраиваясь под осанку больного. но... отцу это вряд ли поможет. как и плазма висящая на стене. палата, на удивление, дорогая. видимо мама впервые в жизни так сильно испугалась, что не считала деньги на реабилитацию. на саншайн желтая толстовка за пятьсот девяносто девять (куплена по акции в ашане "три по цене двух") и кеды за семьсот рублей с садовода. к старой одежде родилась жгучая неприязнь, а по городу голой и босиком не походить - саншайн вдумчиво выбирает желтый, черный и розовый. розовый - потому что цвет точно, как у лепестков сакуры феста. мать сидит напротив, сложив руки на груди, и внимательно следит за стабильно пикающими приборами. ее худое тело так же строго держит осанку, как и много лет назад. блондинка привыкла видеть родительницу такой: с четко очерченными помадой губами (ровно по контуру), с платком на шее и тугим пучком светлых волос на голове. - я тебя не учила в трусах по городу разгуливать, - это первая ее фраза за сегодняшнее утро. первым действием была звонкая пощечина, алеющая сейчас на левой стороне бледного лица девушки. - как папа? - ее голос хриплый. не из-за слез - плакать из-за слов матери это последнее, чем она будет заниматься в этой жизни. горячую воду отключили рано утром. она лежала на полу с открытыми глазами, когда услышала жуткое кряхтение из труб в ванной. времени греть воду не оказалось. сообщение с адресом больницы пришло за час до того, как в палаты к больным пускали родственников на ограниченное время. саншайн думает, что, возможно, она простудилась. и отогреть ее может только ласковое солнце острова и нежные руки местного бога. - приходит в себя на несколько часов, потом снова засыпает. он очень слаб. сегодня, завтра врачи введут его в состояние искусственной комы. ты же знаешь своего отца, по врачам вовремя он не ходит. таблетки не пьет, давление не меряет. вот сейчас и... всплыло.. - мне очень жаль, что я не смогла быть здесь вовремя. - ты переехала. не спрашивает - утверждает. мать переводит на нее свой взгляд. и тот не жестокий, не осуждающий, каким думала увидеть его саншайн. он задумчивый, закрытый коркой общей трагедии. будто женщина взболтала в себе сосуд, отвечающий за чувства, и осадок, который слоем ила лежал нетронутый пятнадцать лет, наконец сделал жидкость мутной. - я вернулась... с острова. взгляд женщины проясняется, и, неожиданно, тонкие губы раздвигаются в такой юношеской улыбке, от которой по рукам саншайн ползут мурашки, а в глазах что-то начинает щипать. - это... неожиданно? - да. для меня было тоже, - блондинка в нервном жесте цепляется за кончики волос. - я зла на тебя, - начинает женщина, удерживая зрительный контакт и прекращая улыбаться. - была. твой отец, он... лучшее, что случалось со мной в жизни. может ты думаешь, что я не люблю его или, не знаю, люблю не так сильно, но я боролась за него всю свою жизнь. мне было семнадцать, когда мы в первый раз встретились. может быть, сейчас модно ходить... - она обводит взглядом голые ноги дочери и толстовку: - подобным образом, но тогда я выглядела так из-за отсутствия средств на существование. на еду. шлялась по метро, подземным переходам... просила милостыню, представляешь? - я... я не знала, - саншайн шепчет. она горит и мерзнет. такой сценарий жизни своей матери она не знала. знала тот, в котором мама студентка-комсомолка, в строгой юбке ниже колена и в приталенном сером пиджаке. с идеальным табельным листом. и красным дипломом. - это не то, чем я горжусь, - женщина взмахивает рукой, как бы говоря "естественно ты не знала, зачем мне портить свою репутацию в глазах собственного ребенка?". - у твоего отца... в один из таких дней, сломалась машина, и он поехал на метро. блондин, светлые брови и четкие скулы. будто нарисованные, понимаешь? красивый, невероятно красивый. ну, я и увязалась за ним, как дворняжка. он заметил меня сразу, думал отстану. но... я проводила его до работы в восемь утра, а в десять вечера... была все еще там. твой отец сделал из меня женщину. он в долг купил мне одежды и устроил в ломбард напротив нашей старой квартиры. отдал единственную кровать, а сам спал на полу. с меня сняли розовые очки, когда его погнали с работы из-за сокращения, и машина, которую он любил так же, как и меня, была продана. - ты пошла учиться? - образование - это всего лишь часть взросления. ведь потом появилась ты. девяностые - это не те времена, когда все было хорошо у нас. пришлось думать о том, как воспитывать ребенка, зарабатывать и существовать. у твоего отца было... горе из-за потери работы. он начал пить и систематически изменять. далеко от сказки, правда? - женщина хмурится, будто пытается что-то припомнить. - я изменилась. решила, что любить можно и тихо. что мужчина, от которого я родила ребенка, должен ответить за разбитое сердце. у меня была стабильная работа с пяти утра до трех дня, грудной ребенок и безработный гуляющий муж. - почему ты его не бросила? саншайн проводит параллели. она вместо отца и матери видит себя и феста. проецирует ситуации, анализирует (как ее этому учили там) мелочи и думает, как бы поступила она на месте мамы. - если бы не он, я бы не дожила до двадцати, - просто отвечает женщина. - я обязана этому мужчине жизнью. блондинка хмурится и кусает губы. сцепляет пальцы и думает о фесте. фесте, который принимает потерянную ее в свой дом. отдает толстовки и посылает своих друзей учить ее жизни. ее ладонь медленно ползет к груди - потому что колет - колет от одной мысли, что он когда-нибудь посмотрит на другую девушку, предпочтет саншайн кого-нибудь другого. - я вижу вот что. - флегматично проговаривает мама, поднимаясь со стула. - кто бы тебе сейчас кровать свою не освобождал и одежду не покупал, ты должна помнить о своих родителях. мои методы воспитания могли быть не идеальными. возможно, ты сейчас меняешь свои ценности и считаешь меня последней стервой. но ты должна понимать, что я никогда не хотела плохого своему ребенку. - но я же хожу в трусах по городу? мать хмурится, но губы ее лукаво улыбаются, заставляя девушку поджать коленки к груди. чего-то она не понимает, до чего-то не доросла, что-то придется понять сейчас. - но ведь есть кто-то, кто отдаст тебе последние штаны, да? - и ты... не скажешь, что я позорю вас? не скажешь, что дочери хуже, чем я, не найти? разве нет? - может мне пора тебя отпустить? у тебя южный загар. короткие волосы и свободы во взгляде ровно столько, сколько не хватало всем нам. семья - это хорошо, - женщина заправляет выбившуюся прядь. - но, я же вижу что происходит в мире? да, стара уже, но... я уберегла тебя от всей дури юности. просто теперь ты, если упадешь, то расшибешь лоб, когда раньше ты падала в мои и отца руки. - ма-а-ам... саншайн не знает, как ей выразить все, что сейчас скопилось в огромный мыльный пузырь внутри нее. вот-вот прорвет, но плакаться на плече матери? о, боже, такого точно не было. и вряд ли когда-нибудь будет. они обе это понимают, что их уровень доверия заканчивался на выборе еды на ужин и денег для аренды жилья. поэтому женщина хлопает сухими ладонями по коленям и сжимает губы, как в обычный день, в котором могла бы запомнить ее саншайн, и поднимается со стула, выпрямляя осанку. казалось бы время для прощальных объятий, но женщина лишь кладет на свой стул свернутый белый лист. по надписи на нем саншайн понимает, что это деньги. не тысяча рублей, которой можно было бы оплатить себе ужин в кафе. это сто тысяч рублей, на которые саншайн может уехать обратно. на остров. - я пойду перекушу. знаешь же, что я могу терпеть только советские столовки, а тут внизу, собственно, да, - ее худая ладонь пару раз проводит по голове дочери, будто утешая и говоря "бывают тучи, но они же не затяжные". - дом не всегда там, где ты родился. кто, как не я тебе это скажет. поэтому, возвращайся-ка ты туда, откуда приехала. просто не отключай телефон, твои старики не зря тебя вырастили такой дылдой. губы дрожат, а по щекам стекают слезы ручьем. в толстовке сначала было холодно. теперь жарко. только начало дня, а эмоциональное выгорание обеспечено на неделю, и саншайн готова к этому, если дальше станет лучше. девушка почти подскакивает, чтобы проводить мать или сходить с ней, но женщина нажимает ей на плечо, мягко опуская на стул. - посиди-посиди с отцом. и выходит.

🍹🍹🍹

адских песиков отправили. фест снова на палубе. под развивающимся флагом, с дымящим дэном за штурвалом. что за интерес к береговой линии у блондина, фест не знает. ему бы разобраться со своими интересами. пока его гончие рыщут по всем островам двух предателей, он плывет на родной пляж. экстренно необходимо почувствовать теплую ладошку на своей груди и несколько глупых вопросов, которые обычно звучат из одних небезызвестных сладких губ. фест потерял рокси, как потерял родителей. неважно, что одни под землей, а другая в венс ист работает задом. все предали и отказались. самое время оказаться снова на своей земле и подтвердить одну короткую, но от этого не менее мудрую пословицу: потеряв одно, приобретаешь другое.

🍹🍹🍹

анат покачивается, когда стоит. это видит альба. дэн тоже. кудрявая, кажется, скурила всю кубинскую сигару за два часа. ее глаза перекошены, а губы дрожат. еврейка никогда не делала подлых вещей. она могла ударить в спину окрикнув. она не думала, что последствия будут непоправимыми. утешения не принимаются. местный бог сидит в кожаном кресле. его легкий синий халат не скрывает обнаженную грудь, которая вроде бы и вздымается, но только ему известно правда ли или нет. на нем черные карго и убитые в крови конверсы. альба не шевелится, молчит. боится даже думать. мужчину прожигают два карих глаза зверя. люци был взят из приюта. доберман, чья лощеная черная морда сейчас лежит на бедре феста, держит уши прямо, иногда зевая, показывая острые белые зубы. - сколько раз его кормили? - голос босса разрезает воздух. поляна, на которой раньше расслаблялись ночами и выпивали, превратилась в дневную похоронную процессию. без жертв сегодня не обойдется. анат почти падает. альба цепляет ее под руку даже не глядя. девушке от этого еще тошнее. потому что они не знают. никто не знает, что все, что сейчас происходит, из-за нее. из-за нее бриллиантовый мальчик потерял все и вернулся в прошлое, когда был вынужден строить будущий храм на крови. - два раза в день. необработанной крольчатиной, - кинолог стоит, как военный. руки за спиной, мощные ноги на ширине плеч. но поджилки-то трясутся, и это знают все присутствующие. - ты у меня хороший мальчик? - фест наклоняется к псу, стискивая его морду руками, поворачивая к себе. - умный и преданный пес, правда? - он знает все команды, сэр. - тогда, - фест смотрит в блестящие глаза животного, улыбаясь. - тогда нет смысла его воспитывать больше. люци будет жить на острове. альба сжимает руку анат сильнее. он знает, что этого пса готовили к худшему. щенком его фест, как мог, сам воспитывал. тот, без малого, мог впиться острыми клыками в ногу противника и играть с ней, как с половой тряпкой. когда не осталось душе неугодных, а на острове появились правила, в люци не было нужды. блондин отправил питомца воспитываться. и альба понимает: грядут перемены, если этот пес будет бродить по земле без намордника. грядут перемены, и, возможно, ряды среди банды станут реже. - анат. голубые глаза перекатываются с животного на дрожащую девушку. альба не здесь: мыслями он все еще у палаты жизель в жироне. стоит на коленях перед поломанной девушкой и просит прощение за то, что не уберег. ведь любить - это не всегда ждать взаимности. любить - это тихо, главное, чтобы ты сам об этом знал, не утруждая и не обрушивая всю мощь чувств на выбранного сердцем человека. невозможно заставить испытывать чувства, и нельзя использовать свои, чтобы разжалобить человека. альба мудрец двадцать первого века, попавший на остров, где нашел семью и человека все своей жизни. - не трясись, анат, - фест закидывает голову назад, пока доберман мерно клацает зубами, грызя вяленое мясо. - мы что, предательств никогда не видели? - я... привязалась, - девушка всхлипывает. стадия самозащиты от внешних факторов потухла, и она готова просить прощения у бывшей подруги, валяясь в ее ногах. - от тебя пахнет страхом. люци не тронет, не трясись, - он ведет взглядом по тропинке, которая виляет к тому самому шале, в котором раньше просыпалось дикое для этих мест солнце. почему стены выстраивают долго, а разрушить их можно за один день? - сожгите ее дом. - но... альба отвлекается. вздергивает голову, устремляя взгляд к другу. тот вернул свое зрение к опции "смотрю сквозь мир и вижу больше, чем кто-либо". блондин собран до мелочей, его поза расслаблена, но каждая чертова мышца в напряжении. скулы режут смуглую кожу на щеках, вены светятся, тянутся по запястьям и выше. - босс, - альберт пытается вразумить брата, смотрит-молит одуматься. ведь девушка не клялась в верности банде. она всего лишь малышка, попавшая не в то место и не в то время: - мы могли тогда сделать ошибку, братишка, понимаешь? я знаю, ты лично отбираешь людей на острове и у тебя чутье... но, фест? она человек, а предугадать поведение человека, это... фест вдыхает. судорожно выдыхает. трет между собой подушечки пальцев. фантомное ощущение белой кожи под ее ребрами кажется настоящим и... он бы пальцы в огонь засунул, чтобы этого не чувствовать. - она оставила не остров, - еле слышно проговаривает блондин. лепестки сакуры, ее ветки и опавшие цветы жалят солнечное сплетение. по следам ее прикосновений кожа фантомно расходится. - она оставила меня. альба замирает. он не смеет ничего говорить, у него нет утешений для разбитого сердца. кто бы утешил его боль. ведь вместе с фестом саншайн ушла от всех них. сожгла весь остров для себя. почему же их богу нельзя сжечь всего лишь вещественное воспоминание о ней? ведь в памяти, у всех у них, долго будет еще гулять светловолосая девушка, которая пыталась научиться жить. - я еду в храм. фест поднимается с кресла, а люци встает подле него, широко зевая. - пока меня не будет, сравняйте дом с землей. и уходит. анат закрывает глаза. судорожный выдох покидает ее губы. да, он прав, от нее пахнет страхом. и, если бы люци было именно то, чего боялась анат - проблема была бы психологической, для феста быстро решаемой. анат думает о рокси. в какое же дерьмо загнала себя розоволосая бестия, в такое же и ее. если вскроется правда... анат же, как и остальных предателей - не просто выгонят. на этом острове никто ей не поможет собрать костей. - он будет отсутствовать минимум неделю, - альба трет лицо ладонями. живот призывно урчит - мужчина не ел сутки с небольшим. но, по ощущениям, все, что попадет в рот, сразу же окажется на песке. - в последний раз, когда он был в храме, остров узнал о смерти его родителей. саншайн глубоко пробралась. и когда успела... - саншайн, саншайн, саншайн, саншайн, - бормочет анат. она трет виски костяшками пальцев. все зудит: - сколько можно уже о ней? альба пожимает плечами, окидывая подругу взглядом и задумывается. у него чутье просыпается, маленьким молоточком долбит по черепной коробке, не громко, но назойливо. он задумчиво смотрит вслед уходящей девушке, что потеряла грациозность своих движений и похожа на ломанную и кривую, чем на прямой отрезок, после чего набирает номер строителей и подзывает кинолога к себе. нужно будет позвонить жизель.

🍹🍹🍹

саншайн покупает газировку. десять штук маленьких фирменных баночек кока-колы. все дело в альбе. как-то он признался, что ужас как скучает по "городской дряни" в виде шипящих безалкогольных напитков. поэтому она берет это в расчет. магазин с вывеской "натуральные ткани" не остается не пройденным. блондинка знает, что анат привычно работать со льном и, конечно же, эластичной сеткой, однако шелковые отрезки, что развиваются от искусственного потока воздуха ее привлекают. она берет два рулона: персиковый и сливовый. прежде, чем закончить свои дела, она затаскивает покупки домой и снова шмыгает к автобусу. дело - ночь. фонари с желтым светом сменяются фонарями с белым, которые считаются экологически правильным выбором для города (ведь заряжаются от солнца). саншайн вертит остров в своей голове, как единственную верную информацию, и осуждающе косится на забитые мусорные контейнеры, на которых призывно: "сохраним планету". а в которых стаканчики из старбакса миксуются с банановой кожурой и бутылками из-под пива. она не может приехать на остров с пустыми руками. отпуская город, нужно оставить о нем теплые воспоминания. привезти совсем маленькие и лучшие его частички, раздарить людям, что стали почти что родными за такой короткий срок. ведь саншайн ценит помощь, она почти что переобразованна, посвящена в новую религию. и, если кто-то посчитает все это сектой... пускай? пускай. вся истина в простоте, все правила выдуманы людьми (ведь кто вообще придумал правила), все в мире меняется, как и все в мире циклично. саншайн повезло найти свой мир, где она с каждым правилом согласна. где в каждого бога она верит. искать что-либо фесту тяжело. точнее, искать что-то, что уже создано людьми. ведь фест он... он все еще полное испанское влечение со славянскими корнями. фест - это сакура на солнечном сплетении и теплые воды океанов во взгляде, обращенном на саншайн; это ответы на все вопросы, где вопросов слишком много. а еще он человек, которого саншайн любит. и этого хватает, чтобы сделать для себя маленькое открытие. когда куплено все, что саншайн планировала приобрести, пол ее квартирки (с которой она собирается распрощаться в скором времени) остается заваленным до самого утра. она засыпает там же, между обрезками бумаг и рассыпанным розовым бисером, в ее руках сохнет черный маркер, а где-то к волосам прилип декоративный скотч. утром спину ломит, а на языке ощущение кошачьей мочи, но саншайн улыбается сама себе. оглядывая пол и кивая. быстро вскочив (быстро для затекшей спины), она умывается практически ледяной водой и чистит зубы пальцем (зубная щетка осталась на острове). вчерашняя толстовка измята обстоятельствами (она спала в ней), но все еще пахнет сносно. это все, что нужно, чтобы спуститься в дешевую кофейню под ее квартирой и купить маленький эспрессо, чтобы воспользоваться вайфаем и, наконец-то, сделать это. купить билет на остров. без второго - обратного.