А вы любви не знаете за верой...

— Подсудимый, что вы можете сказать в своё оправдание? Азирафелю впервые за всё долгое время существования на Земле совершенно нечего ответить на этот вопрос. Он мог бы щёлкнуть пальцами и заставить всех присутствующих забыть о нём, как о страшном (или самом приятном в их жизни) сне, но Небеса не отзываются на просьбу о простейшем чуде. Похоже, он опять умудрился превысить лимит — и теперь ему предстоит строгий выговор. Азирафель даже не против — но зачем же вызывать его таким способом? Ему уже доводилось наблюдать казнь на электрическом стуле: более неприятного развоплощения любое оккультно-эфирное существо и вообразить себе не могло. Хотя он уверен: не пройдет и пары десятилетий, как им с Кроули вновь придётся ужасаться тому, что человеческая фантазия, в отличие от их собственной, не знает границ.        «Было бы забавно, если бы я сделал что-то хорошее, а ты — что-то плохое…» «Давай же, Азирафель! Это будет взаимовыгодная сссделка!» Между этими фразами был путь длиной в несколько тысячелетий — и Азирафель шёл по нему, не спотыкаясь и (почти) не оглядываясь на спутника, который то обгонял его, то безнадежно отставал, то вообще уходил в сторону — но неизменно возвращался спустя несколько десятков, а то и сотен лет. А затем демону зачем-то захотелось устроить привал, и он не смог отказаться от удовольствия отдохнуть вместе с ним. Иисус устоял перед демоническим искушением и всё же не заслужил безболезненной смерти, а он не сумел и этого. Так стоит ли надеяться, что Небеса позволят ему покинуть тело раньше, чем станет по-настоящему тяжело?.. Конечно, для Кроули их сотрудничество было лёгким и удобным. Он-то умел обернуть любое доброе дело в зло в своих отчётах, ещё и заслужить награду от начальства за очередное благословение, сделанное в рамках Соглашения. Принимаясь в ответ за демоническую работу, Азирафель даже не думал, что сорвётся — и окажется на грани падения. Он смотрел на человечество глазами демона — и поражался тому, какими ангелами в сравнении с людьми кажутся многие Падшие. Тому, как люди, совершенно не задумываясь о последствиях, породили в своих умах и сердцах чудовищ куда страшнее Сатаны. И, самое главное — тому, как они сами упорно не замечали, что их мир катится во тьму… — Никакими словами не оправдать двадцать убийств, верно? — спрашивает он, улыбаясь как можно мягче. — Но я скажу вам. Я сделал это ради любви. — Любви… — судья болезненно кривится в ответ. — Любви к кому? Разве такие, как вы, умеют любить? — Любви к человечеству, — уверенно отвечает Азирафель. И это правда — но только половина её. О второй половине судье (да и Гавриилу) знать вовсе не обязательно. Пусть эти люди считают его сумасшедшим. Пусть. Они будут недалеки от правды. Кроули на его месте совершенно искренне заявил бы что-то в духе: «На то была воля Господня», но Азирафель знает: за то, что произошло, должен отвечать он и только он. Он спиной чувствует тяжелый взгляд змеиных глаз. Нутром ощущает чужую злость, обиду, горечь. Знает, что стоит ему лишь подать знак — и Кроули вмешается, с демонической легкостью разгонит весь этот цирк, по глупости человеческой именуемый справедливым судом, а затем они пойдут в первый попавшийся ресторан и напьются до чёртиков и ангелочков. Но Гавриил ждёт объяснений, и этот суд будет куда страшнее земного — особенно если не явиться на него в назначенное время. Часы тикают, немилосердно отсчитывая секунды до конца. Шлем давит на виски всё больнее. — Ваши последние слова, подсудимый? — Это и впрямь было очень забавно, мальчик мой, — говорит Азирафель тихо. Сзади раздаётся сдавленный смешок-всхлип — и наступает тишина.

***

Его встречает Сандальфон — как всегда, крайне недовольный Азирафелем лично и всем мирозданием в придачу. Крамольный вопрос о том, как тот ещё не пал с таким настроением, ангел решает отложить до лучших времён — если, конечно, они для него наступят. Хмурые лица Михаила и Уриила тоже не внушают оптимизма. По дороге в кабинет Гавриила, сопровождаемый строгим конвоем, Азирафель мысленно прощается со своими книгами, запасами вина и… «И…» зависает у него в мыслях, потому что Гавриил вместо приветствия широко улыбается — и эта улыбка, насколько можно судить, вполне искренняя. — Ты заслужил награду, Азирафель. Отличная работа! Чего желает твоё… — босс весело хмыкает, — временно умертвленное человеческое тело и вечно живая эфирная сущность? Азирафель предпочитает умолчать о том, что его эфирная сущность сейчас желает только одного — узнать, не свихнулся ли и Гавриил с ним за компанию. Но тот расценивает его молчание по-своему. — Скромность украшает ангелов, Азирафель, но это было чудесно! Я сказал Сандальфону, что ему стоит взять с тебя пример, — архангел сияет улыбкой, а вот упомянутый Сандальфон мрачнеет ещё больше. — Ты отправил в Ад двадцать грешников за три дня! Рекорд в этом тысячелетии. Как думаешь, какое фото повесить на доску почёта? — То, на котором он болтает с тем демоном, — раздраженно вклинивается Михаил, но улыбка Гавриила ничуть не мрачнеет: — Кто, если не демон, может предоставить самую актуальную информацию по грешникам? Их базы данных точнее наших! Я сегодня же распоряжусь, чтобы тебе выдали новое тело, Азирафель — постройнее и покрасивее. Отдохнёшь месяц-другой и можешь снова приступать к работе. Только… — Гавриил слегка кривится, — постарайся действовать не так жестоко, ладно? Я-то не против, но отчёты изучать было… неприятно. Азирафелю кажется, что архангел вот-вот сотрёт с лица довольную улыбку. Вот-вот скажет, что казнить грешников без специального ордера, подписанного Михаилом или им лично, не позволяется даже в особо серьёзных случаях. Вот-вот объявит, что за вопиющую самодеятельность ему, херувиму второго ранга, запрещено воплощаться на Земле. А это значит, что они с Кроули увидятся только во время Битвы — и осознание этого ранит куда сильнее, чем то, что магазин, скорее всего, разграбят мародеры, а милой Джулии, которая помогала ему с документацией, вряд ли будет по-прежнему везти с мужчинами. Азирафелю не хочется терять мир, который он создал за века жизни среди людей. Но он вспоминает девочку пятнадцати лет, обвиненную в избиении немощного дедушки и найденную спустя пять дней в луже собственной крови, шестилетнего мальчишку со свёрнутой шеей, наказанного так за издевательство над животными — и, возможно, впервые за всё это время человеческий суд кажется ему справедливее небесного.

***

— Массовое уничтожение людей — это же давнее хобби твоего начальства. Мог бы и привыкнуть. Кроули курит, и пальцы его едва заметно дрожат. Но он усмехается — ядовито, как всегда, когда речь заходит о Небесах — и даже не упрекает Азирафеля за неосторожность. Как будто и не было той позорной казни и риска больше не встретиться, как будто не было страха и боли, и погибших людей, и злости в холодном змеином взгляде — и в то же время решимости защищать Азирафеля до последнего, и Соглашения, из-за которого ещё один ангел умудрился покатиться по наклонной… — Я сорвался и заслужил наказание, Кроули. И если бы не ты — я бы так и сказал им, и больше не вернулся на Землю. Но никогда не пойму, как Гавриил мог наградить меня за то, что я сделал. — Сомнительная награда, — фыркает демон и выдыхает целый столб дыма: впрочем, тут же его развеивает, заметив, как недовольно морщится Азирафель. — Твоё старое тело нравилось мне куда больше. Но я вот что хотел спросить: о какой такой любви ты болтал в суде? Он хитро щурится, словно заранее знает ответ. — О любви к людям, конечно же, — нежно отвечает ангел и искренне хохочет, наслаждаясь смущенной миной собеседника. Это, конечно же, половина правды — но о второй половине Кроули и так знает. Незачем в очередной раз говорить об этом вслух. — И всё-таки я не имел права убивать. Даже ради благой цели. — О, на этих людей порой никакого зла даже у нас, демонов, не хватает, — понимающе вздыхает тот. — Что уж говорить о твоей нежной натуре. А что до любви, ангел… Не кори себя за неё. Радуйся, что она тебе доступна — потому что скоро даже смертные разучатся любить. А твои небесные друзья давно забыли, что это такое — вера в собственную непогрешимость быстро убивает все остальные чувства. — И в ереси своей я познаю любовь, а вы любви не знаете за верой… — вспоминает Азирафель строки услышанной когда-то песни. — Думаешь, такое и правда возможно? — Не мне судить о ереси, но бес, живущий в ангельской груди, очень реалистичен, — скалится в ответ Кроули, и Азирафель с облегчением смеётся в ответ. Иногда он не согласен с людьми, которые уверены, что пригревать на груди змею — плохая идея. К счастью, это несогласие совсем не мешает ему любить.