синонимы лжи

Парфен говорит: прорвемся. Парфен говорит: мы ж лучшие друзья, хули. Парфен говорит: до смерти и после. Ипполит его посылает нахуй и ни одному слову не верит. Рогожин за враньём замечен не был — хоть в чем-то ему не откажешь, он честный, — просто из всех самых худших чувств Ипполит худшим наиболее выбрал надежду. Особенно пустую и ни к чему неведущую. Она ему не нужна. Парфен нужен. — Послушай, Рогожин. — Говорить с ним всегда тяжело, о том, что внутри, — ещё тяжелее. Парфен любит душеспасительные беседы закрывать поцелуями и сигаретой изо рта в рот. Терентьев глаза закатывает: заразишься и сдохнешь. Парфен не верит: он сам спрашивал, врач сказал, туберкулез закрытой формы же. Заразиться сложнее. Ипполит все равно боится. За него, дурака, боится. — За Аглаю можешь страдать, я сам как-нибудь справлюсь, — фыркает Парфен до невозможности нахально и вызывающе, мол, ну давай, ну попробуй, остановили меня, а? Слабо? — Рогожин, послушай, — все более настойчиво и все так же тщетно. Иногда Ипполиту хочется загнать слезную речь: скоро умру, вы без меня не скучайте. Поженитесь, что ли, чтобы закрыть дыры в сердце. Но это смешно так даже в голове звучит, Ипполит эти слова в глотке давит. Пусть там остаются. Парфен показывает фак и дымит своими красными (ему плевать на жалобы хозяйки, «выгонит — ко мне жить переедешь» (Ипполит не переедет все равно, лучше жить под мостом)); Аглая всегда морщится и квартиру проветривает полчаса, когда приходит. Аглая Парфена почему-то терпеть не может. Парфен Аглаю не воспринимает серьезно. Ипполиту между ними баланс сохранять тяжело. Аглая, врываясь в прихожую, ловит прямой взгляд Рогожина и, не здороваясь, прячется в кухне, гремя кастрюлями и чашками. Парфен бровь приподнимает удивленно. — У нее что, ключи есть? Терентьев отводит глаза, мнется. Стремно говорить лучшему (пере)другу, что да, он ей специально дубликат сделал. Ну мало ли. А ему — нет. Потому что Аглая наглеть и пользоваться этим не будет, а от Парфена тогда и в преисподней не спрячешься. — Можешь не врать, я понял. Парфену рядом с Аглаей неловко. Она вся светлая такая, собранная, п р а в и л ь н а я, идеальная. Строго одетая, вечно с конспектами и серьезными книжками в сумке, вечно рассказывает про учеников с практики, про то, как семинар сдала. На отлично, конечно. Рогожин в свое время техникум бросил; он бесконечно от этого всего далек. Темный, озлобленный, со взглядом исподлобья и недельной щетиной. Рядом с Аглаей он себя неправильным чувствует. Хотя согласно тому, чему его всю жизнь учили, неправильная — она. — Рогожин, только не обижайся, — просит Ипполит почти умоляюще, пытается обнять. Парфен решительно и крепко целует его, встречаясь над его плечом с испуганными глазами Епанчиной, и уходит. — Ну бывай, брат. Позвони потом. Аглае не говорит ни слова. Аглая ни говорит ни слова. Ипполит почти привык к их холодной войне, но