Выходной

Цепи с лязгом падают на пол, и Николай, наконец, заставляет себя открыть глаза. Отсутствие привычных колких высказываний о его незавидном положении начинали волновать царевича. Не заболела ли Зоя? Не заболела. — Я привык, что по утрам от тяжелого сна меня будит прелестная девица. — Именно поэтому Тамара сказала, что не приблизится к тебе. Где искать нового короля, после того, как она перережет тебе горло, мы еще не придумали, — Толя протягивает руку, чтобы помочь Николаю встать, но тот с гордостью игнорирует ее. Сам поднимает свое отяжелевшее тело с кровати. В голове одна сплошная каша, как всегда после глубоко сна под снотворным. Монстр внутри ждал слабины, и Ланцов не собирался давать ему даже намека на возможность вырваться. Снотворное на каждую ночь решало эту проблему, но создавало десяток новых. Например, бесконечный белый туман в голове, не двигающиеся руки и слабость в коленях. Он ненавидел себя и окружающих в такие моменты, но по утрам его будила Зоя, и он слишком привык к ее хитрой улыбке, голубым глазам и бесконечным колкостям. — Где Зоя? Говорит, пока накидывает рубашку и свой царский камзол. Дорогие тяжелые одежды на нем выглядят словно домашний халат. Со сна Николай вообще выглядит слишком домашним. И только чертова Зоя должна знать о его маленьких слабостях. Толя губы в усмешке растягивает, и сейчас как нельзя больше похож на веселого двадцатилетнего юношу, каким, по сути, и являлся. Без всех этих солнечных армий, телохранителей, проблем целой страны и всех гришей, чего мельчить. — У Зои выходной, — отвечает, стоя у двери, словно рассчитывает, что кинутая со злости в его сторону цепь не долетит. Не долетит, потому что у Николая еще осталось немного гордости (на самом деле, гордости у него хватит на несколько грузовых кораблей, но по утрам он вспоминал только о малой ее части), и позориться откровенно слабой попыткой пришибить личного телохранителя он не собирается. Батаар держит руку на дверной ручке, словно на пульсе. Один поворот–щелчок. Добавляет, прежде чем выйти за дверь: — Она сказала, что задушит каждого, кто помешает ее выходному. Дверь за близнецом Батааром закрывается, и Николай позволяет себе долгий глубокий выдох. Очень уставший. Очень болезненный. Николаю кажется, что он развалится на миллион кусков сейчас, если не выпьет кофе. Много литров кофе. И если прямо за дверью на маленьком кофейном столике нет чашки с черной прогорклой жидкостью, кто-то из слуг будет выкинут из дворца. В конце концов, король он этой проклятой страны или нет? — Назяленски все еще нет? — спрашивает, делая последний глоток. Кофе был невероятно гадким, но так даже лучше. Горечь на корне языка помогала развеять остатки тяжелого сна. Тамара аккуратно закрывает за собой дверь, и выглядит слишком понимающе. Сожалеюще? Словно не хочет говорить следующие слова. А Николай знает, что не хочет их слышать. Но в Равке никто никогда не получал желаемого. Наверное, кроме их главной маленькой святой, получившей свою спокойную скучную жизнь. — Выходной, помнишь? Он в глазах ее замечает смешинки, и все понятно сразу становится. А раньше непонятно было из-за бесконечной усталости где-то на плечах, усталости такой тяжелой, что он в костях ее ощущает, скрип и скрежет позвонков под ее весом слышит. Тамара над ним издевается, точно так же, как над ним издевался ее брат. И Зоя над ним издевается, и вся эта шутка с выходным должна закончится. Сейчас. У главнокомандующей Второй Армии выходных не бывает. «Как и у короля», — с горечью думает он. Чашка опускается на столик со звуком разбивающегося о стекло фарфора. Под его пальцами трещинами идет, но Николаю наплевать. Он наслаждается, как где-то за дверью в его покои начинают шевелиться-копошиться слуги, как Тамара вздрагивает от неожиданно пронзительного звука. — Ваше Величество, — у Батаар в глазах предупреждение. Она готова рукой перекрыть ему проход, но в последний момент вспоминает, что теперь она имеет дело не со Штурмхондом, развязным капитаном пиратов, который всегда приветствовал критику в свою сторону. Сейчас перед ней злой король, и разумнее позволить ему выплеснуть свою злость на кого-то другого. Сердцебитка всегда отличалась рассудительностью. Тамара смотрит ему вслед, и может лишь потирать лоб рукой, отвечая на немой вопрос брата. Николай чувствует себя посланником Ада, демоном, готовым разорвать на части любого, кто помешает его священной злости. Еще он чувствует себя невероятно крутым в своей выглаженной рубашке, широких штанах, тяжелых ботинках и развивающимся за спиной камзоле. Почти так же хорошо, как на носу корабля в преддверии шторма, когда морская пена летит прямо в лицо. Все слуги вокруг словно испарились. Разбежались как тараканы от нависшего ботинка. По пути из большого дворца в малый он не встретил ни одной живой души, и, подходя к дальнему дворцу, начал вглядываться в кусты: должны же слуги быть хоть где-то? Солнце встало несколько часов назад, но вокруг ни одного работника. Никого! Только малый дворец продолжал жить своей собственной жизнью. Николай слышал, как в купольном зале шумят завтракающие гриши. Их звонкие голоса доносятся через весь двор, и Ланцов сразу отвергает мысль ворваться в бывшие покои Дарклинга с главного входа. В конце концов, есть и другой, не менее комфортабельный вход. И гриши не увидят, как король будет отчитывать их командира. В покоях Зои пусто. Ни телохранителей, ни слуг. Николай на такую тишину мог только надеяться, а Зое хватало одного злобного взгляда, чтобы выкинуть всех посторонних вон. Почему ему, королю, это не удавалось, оставалось до сих пор загадкой. — Назяленски! — он с силой распахивает дверь, и та с грохотом бьется об стену, поднимая всех вокруг громким треском поломанного дерева. В комнате еще звенят отзвуки сильного удара, но в остальном — полная тишина. Слишком тишина. Ему на мгновение кажется, что Зои вообще здесь нет, что она вместе со всеми старыми друзьями и новыми учениками сейчас завтракает под большим стеклянным куполом. А потом он слышит отборную брань и недовольное невероятное сонное «Стася, ты не закрыла дверь?». И шуршание тел о дорогие простыни. И тихие недовольные вздохи. — Заседание с министрами через тридцать минут, пора работать! Он не сразу понимает, что Зоя в комнате не одна. Делает несколько решительных шагов в ее сторону. В планах — стащить своего главного и любимого командира с кровати и заставить работать. И нахрен забыть про эти выходные шутки. А потом он замечает, что она не одна. Рук-ног-голов слишком много для ее кровати, они в странной скульптуре переплетаются. Николай среди них не сразу Зою находит, но после уже не может оторвать взгляда от копны черных волос. И где-то внутри него надрывается главная вена, качающая кровь прямо в сердце. Он поймет это не скоро. Он поймет это, когда будет сидеть в очередной зале с очередными министрами чего-то там и выслушивать невероятно нудные отчеты. Когда в очередной раз посмотрит на Зою, когда вспомнит ее еле слышный шепот кому-то лежащему с ней на кровати. Тогда кровь из груди вырвется фонтаном в лицо сидящему напротив министру сельского хозяйства, и выглядеть все будет словно подношение древнему богу плодородия. Кровь в обмен на новый урожай. Король отдал жизнь ради пропитания страны, что может быть романтичнее? — Ваше Величество. У Николая дрожь по телу от ее хриплого голоса. Демон внутри ему не кажется главным врагом, подумаешь, просыпается по ночам и пытается задрать скот. Внутри него его собственная тьма живет, не связанная с проклятьем Дарклинга, и тьма эта намного опаснее всего, с чем он сталкивался раньше. Зоя медленно поднимается на кровати. У нее спина в шрамах, раньше он только слышал десятки историй о них. Николай думает, что изнутри сейчас взорвется, когда она на кровати в полной рост спиной к нему встает. Перешагивает кого-то, лежащего с краю, и легко соскальзывает на пол. Николай не видит ее самодовольной улыбки, когда она тяжелый темно-синий халат накидывает на обнаженно тело и он выдыхает очень долго и будто бы облегченно. — Ваше Величество, — Зоя тонкими пальцами впивается в его запястье и тянет в сторону гостиной. Точнее, беззастенчиво выталкивает его за дверь. Ее рука замирает в миллиметре от его шеи, он чувствует дрожь пальцев рядом со своей кожей. — Я обещала задушить тебя, если ты выкинешь что-то подобное. У нее голос от злости дрожит, но в голубых глазах несколько тонн усталости кроется. Он отчетливо ярко вспоминает вчерашний рабочий вечер. Дрожь в голосе, когда она потягивалась, разминая затекшую спину. Свои шутки про выходной, и как шутки перестают быть шутками. У нее губы были красные от вина, сейчас на них лишь бледность от вчерашнего дня осталась. И Николай сам готов сделать шаг вперед, чтобы ее рука в его шею впилась. — Равка не простит тебе смерть любимого монарха, — он губы в своей привычной улыбке кривит, — и отсутствие во время совещаний тоже. Она опускает руку. Николай замечает, сколько ей сил потребовалось, чтобы не притворить свою угрозу в жизнь. Хочет разжать ее кулаки и пальцем провести по глубоким белым отпечаткам ногтей на ладонях, но не двигается с места. — Равка переживет один день без меня. Она захлопывает дверь перед его вытянувшимся от удивления лицом, и Николай впервые в жизни не находит ни одного комментария, который можно было бы кинуть вслед.