Так будет лучше для всех?

      В кабинете начмеда царила весёлая обстановка. Лев Борисович Квитко, врач-репродуктолог и бывший однокурсник Лизы, зашёл к ней, чтобы рассказать уморительную историю о:       – В общем, чтобы ты понимала: Вита, моя дорогая супруга, назвала 65-летнюю профессоршу Риту Ривкес козой, – кабинет наполнился безудержным смехом Филатовой, – и я ей уже два дня не могу дозвониться.       – Ну, она же умная женщина, профессор, должна понять и простить, – последнее слово Филатова произнесла, картавя «р», потому что госпожа Ривкес, о которой шла речь, была француженкой.       – Умная, – подтвердил Квитко, с растерянной улыбкой глядя на смеющуюся однокурсницу, – но я должен извиниться, а она не берёт трубку.       Лиза, продолжая заливисто смеяться, в шутку предположила:       – А может старушка окочурилась от страха?       – Старушка, на минуточку, заместитель главреда международного медицинского журнала, – Лев вдруг вспомнил слова профессора Ривкес, – обещала опубликовать мою статью, дать рецензию. А она ей ноги повыдёргивает, – Квитко вздохнул, поражаясь беспечности своей жены.       Из-за смеха Филатова не заметила, что дверь открылась. Вошёл Земцов, и улыбка медленно сползла с её лица.       – Лев Борисович, можно тебя попросить, – Платон Ильич говорил тихо, – у меня разговор с глазу на глаз.       – Ну, да… Да, да, да, – повторял Лев Борисович, выходя из кабинета.       В животе шевельнулось нехорошее предчувствие, но, не желая прислушиваться к нему, она подавила его:       – Я Вас слушаю, Платон Ильич.       Земцов сел на стул, стоящий напротив начмеда:       – Я так понимаю, Вы уезжаете, – Филатова изменилась в лице, начало ей не понравилось, разговор обещал быть непростым, – и раз мы с Вами расстаёмся, я должен Вам кое-что сказать…       Он ненадолго замолчал, то ли собираясь с мыслями, то ли сомневаясь в правильности принятого решения. Она ждала.       Платон вновь заговорил, обдумывая каждое слово:       – Последнее время я работал в этой больнице во многом только из-за Вас…       Лиза стала понимать, к чему он клонит, но была не готова говорить об этом, поэтому попыталась перебить его:       – Платон Иль…       – Я объясню, – он понял её по-своему. – Вы мне дали шанс, благодаря Вам я жив и здоров. Да, я в большом долгу перед Вами, но главное – другое: я очень хочу, чтобы Вы были счастливы, – сердце Лизы заныло от нарастающей тревоги (и…ожидания?), а он продолжал, – и если Вы считаете, что Ваше счастье там, в Москве, – это Ваш выбор, и я его уважаю. Но я пока никак не могу понять: а что делать мне, без Вас?       Она встала, отвернулась к стене. Затем, резко повернувшись, исполненная решимости прекратить этот разговор, сказала, слегка пожав плечами, будто пытаясь уменьшится или исчезнуть:       – У меня сегодня самолёт, – предупреждая любые вопросы, добавила, – и это не обсуждается.       Он посмотрел ей в глаза, едва различимо кивнул, потом встал и развернулся спиной. Она нервно выдохнула, сжав зубы. Он замер, всё ещё стоя к ней спиной, повернул голову и тихо спросил:       – Зачем, Лиза? – её сердце сжалось, когда он произнёс имя («Третий раз», – мысленно отметила она), губы дрогнули в предчувствии слёз, она не нашлась с ответом. – Ты же не любишь его… – Земцов взглянул на неё.       «Как же ты это делаешь?», – подумала Филатова, давно уже в мыслях обращаясь к нему на ты. Не глядя на него, она сказала, немного более поспешно, чем хотела:       – Так будет лучше для всех, – глаза защипало, но это были ещё не слёзы. Она часто заморгала.       Платон медленно отвернулся:       – Сомневаюсь, – он направился к двери, а Лиза всё смотрела вслед его уходящей спине.       Когда он вышел, в кабинете повисла муторная тишина. Горло сжалось, дыхание участилось. Она опустилась в кресло, по щекам потекли слёзы, оставляя блестящие влажные дорожки.       Лев Борисович, очевидно стоявший всё это время под кабинетом, заглянул внутрь. Первым, что он увидел, стало заплаканное лицо однокурсницы:       – Лизочка, а чего ты плачешь? – взволнованно поинтересовался он. «Что же такого наговорил ей Земцов?»       Стараясь, чтобы слёзы быстрее высохли, Филатова помахала на лицо рукой, словно вокруг была ужасная духота. Попыталась ответить и не смогла. Положив руку на горло, прокашлялась, давая выход словам:       – Ты что хотел?       Со свойственной только ему наивностью он бесхитростно ответил, хотя и чувствовал себя неловко и слегка смущался:       – Помочь, проводить, отвезти. Говори, во сколько самолёт?       – Да какой самолёт, – взгляд растерян и напряжён. – Иди работай, – срывающимся голосом она отослала его из кабинета, одновременно зажав рот рукой, чтобы сдержать всхлипы.       Лев развернулся и робко направился к выходу. Закрывая дверь, он ещё раз взглянул на начмеда. Оставшись одна, Лиза расплакалась. Помимо воли вырывались рыдания, дыхание перехватывало, однако, она не произвела ни звука, кроме громких судорожных вдохов и редких долгих выдохов. Молчаливая истерика. Нетвёрдой походкой она дошла до двери и закрыла её на ключ. Ей необходимо было подумать.       «Земцов, зачем ты пришёл? Зачем разбередил прошлое? Знал бы ты, сколько раз я обжигалась, сколько раз ошибалась!»       Очень некстати вспомнились события, казалось, столетней давности, когда она думала, что беременна от Широкова.       «– Но тест я пока не сделала.       – Почему?       – Я боюсь.       – Ну чего ты боишься?       – А если это окажется правдой? Что я тогда буду делать?       – Ну, во-первых, не ты, а мы. Ты что, думаешь, я против этого ребёнка? Поженимся, будем воспитывать его вместе.       – Да, а ты думаешь, я выйду за тебя замуж просто потому, что я банально залетела? – она ощетинилась.       – Хорошо, ты хочешь, чтобы я сделал тебе предложение прямо сейчас, между одними родами и другими? – он попытался перевести всё в шутку.       – Очень смешно. Я ничего от тебя не хочу!       – Лиза, Лиза, ну это эмоции. Это эмоции, – он говорил с ней, как с маленькой девочкой.       – Послушай, мне от отца моего ребенка нужна не банальная порядочность, а любовь!»              Тогда она очень испугалась, а потом разозлилась и буквально молилась, чтобы беременность оказалась неправдой. Те дни стали для неё страшным сном, пробудившись от которого, она почувствовала, что женщина в ней надломилась. Решив не убивать своё существо окончательно, Лиза спрятала его далеко и глубоко.              «Оглядевшись и убедившись, что в помещении никого, кроме них, нет, она влетела в ординаторскую подобно урагану:       – И совсем необязательно было вчера мне звонить каждые пять минут!       – Подожди, я просто волновался… – Широков, не ожидавший такого напора, растерялся.       – А не надо волноваться! Всё в порядке! Я не беременна! Просто задержка! – Лиза зло бросала эти слова, глядя ему прямо в глаза и прожигая насквозь.       – Лиза, ну зачем ты так?       – Потому что я поняла, что для женитьбы на мне существует только одна причина – ребенок, а любви я не заслуживаю, – в голосе была обида, скрываемая злостью.       – Лиз, ну, я тебя прошу, пожалуйста, ну, у меня башка всё время занята работой, ну, дай мне время – я должен разобраться, ну, я прошу тебя, – он словно пытался оправдаться; надеясь умерить воинственность Филатовой, Роман нежно коснулся её шеи рукой и попытался притянуть к себе.       Это движение стало последней каплей, она оттолкнула его, что было сил:       – Не трогай меня! – не готовый к такому проявлению эмоций, он с трудом удержался на ногах, а она, словно испугавшись своих действий, вмиг уставшим голосом произнесла: – Мы просто коллеги...       Некоторое время спустя Филатова постучала в лабораторию:       – Лёвушка, можно к тебе?       – Да, – немного рассеяно ответил Квитко.       –Ты занят, что ли?       Он издал неопределённый звук.       –Лёва, я дура…       – Что уже случилось? – Лев Борисович был обеспокоен, никогда ещё она не приходила к нему с такими заявлениями. – Ты поставила неправильный диагноз? – репродуктолог предположил самое очевидное.       – Да, себе, – и она принялась объяснять, – у меня была задержка, ну, я Роме об этом сказала, но тест не сделала. Он сказал: «Ну, конечно, если беременная, будем жениться…» – Филатова говорила язвительно.       – Ну, логично… – не до конца вернувшись из репродуктивного мира, рассеяно сказал он, не совсем понимая, что она хочет от него услышать.       Тут Лиза вспылила:       – Лёва, что логично?! Ты не понимаешь, о чём я тебе говорю? – Она взяла стул и подсела к нему ближе. – Я говорю тебе о том, что он согласен жениться, только если я залетела, – недолгое задумчивое молчание. – Не по залету надо жениться, а по любви… Понимаешь?       Лиза ещё немного помолчала:       – А сегодня утром вообще оказалось, что я не беременна, и я послала его. Вообще, я веду себя, как истеричная дура.       – Вот это нелогично».       Однажды она сказала Широкову: «Романы вспыхивают, вспыхивают и гаснут…». Теперь же Филатова не позволяла им даже замаячить на горизонте. А потом появился генерал со своими билетами в театр. Поначалу она думала, что влюблена, но позже осознала, что нет, зато Ракитин любил её крепкой, почти платонической любовью. Ей это нравилось. Её надломленная женщина ликовала, чувствуя себя любимой.       Сейчас Лиза знала, что это чистой воды эгоизм и самообман, ведь она врёт человеку, который влюблён в неё, а хорошо ей только с ним, с доктором Земцовым, для которого хотелось свернуть горы. Филатова не позволяла себе думать, что это любовь, обманывала себя, чтобы не делать своему раненому сердцу ещё больнее. Она боялась ошибиться.       И вот сегодня Земцов намекнул, что неравнодушен к ней. Он взбудоражил женщину, прятавшуюся внутри, которая теперь не находила себе места, метаясь в теле, словно загнанный зверь в клетке.       «Если бы он сказал: «Люблю!», то я осталась бы, не раздумывая. А намёк – это что? Это ерунда, глупость, пустой звук! Намёк можно неправильно понять, в конце концов!»       Ей очень хотелось бы остаться здесь: в родном городе, улицы которого многое знали о ней; в родной больнице, стены которой помнили всё; с родным доктором, который, казалось, видел её насквозь. Но она была не готова любить, не получая ответной любви, не будучи уверенной в том, что она единственная, что она любима, что её не используют.       «Нет, мне будет лучше в Москве. Сколько раз женщины ломались, оставаясь с теми, кого любят. Сколько раз я сама ошибалась в любви. Думала, что любовь, но нет – всё это я сама себе придумывала, желая взаимности. Теперь я не допущу такой оплошности!»       По щекам, несмотря на твёрдость мысли, продолжали бежать тихие слёзы. Она старательно вытирала их ладонью, но щёки по-прежнему оставались мокрыми.       «Ещё один плюс профессии врача – запрет яркого макияжа. А значит, если ты плачешь, тушь не растекается… Боже, какие глупые мысли приходят в голову!» – она чуть улыбнулась сквозь слёзы, глядя на свою мокрую, но чистую руку. Вдруг Лиза вспомнила, как Земцов держал эту самую руку в то утро, меряя пульс, и солёные ручейки с новой силой устремились вниз. Она потёрла запястье, которого касался Платон, и запрокинула голову, пытаясь сдержать непрошеные слёзы.       Краем уха услышала, что кто-то дёрнул дверную ручку, но для неё это было совершенно неважно, ведь рушилась выстроенная ею идеальная картина, в которой был любящий муж и любимый ребёнок.       «Всё! Хватит! Вытри слёзы! Едем в Москву, чтобы начать новую жизнь с любящим мужчиной. После стольких лет, после многих ошибок уже не важно, буду ли я любить мужчину. Я буду любить малышку Валери, я буду любить свою профессию. Да мало ли на свете вещей, которые можно любить?»       Она тщательно растёрла мокрые дорожки, помахала руками на лицо, чтобы оно остыло и побледнело. Встала, собрала вещи в сумку. Взяв ключи от машины, покинула кабинет, закрыла дверь и незамеченной постаралась выйти из больницы. Лиза знала, что если встретит кого-то из коллег, то снова расплачется. Хорошо, что был вечер и в больнице остался только Дыбенко и кое-кто из медсестёр.       Выйдя на улицу, села в машину и вновь почувствовала слёзы на лице. Она опешила, потому что даже не поняла, когда опять начала плакать. Чтобы успокоиться, Филатова сжала зубы и воткнула ногти в оплётку руля так сильно, что им стало больно, а кончики пальцев побелели. Мысленно она уговаривала себя успокоиться: «Ну что же ты, Лиза. Всё ведь решено, ты же знаешь, что так будет лучше. Для всех. И совсем неважно, что думает об этом шайтан Земцов! Свалился на твою голову непонятно откуда! Забудь! Был, и нет! Ты помогала ему, прекрасно понимая, что оставшись здесь, вряд ли найдёшь взаимность, а в Москве тебя ждёт Коля, он любит и скучает. Стерпится – слюбится! Хватит, Лиза! Поехали!»       Слёзы сначала стали злыми, а потом высохли, но глаза нестерпимо жгло, как после бессонного ночного дежурства. Она нажала педаль газа и отъехала от больницы. Филатова забыла пристегнуться, чего с ней обычно не случалось. Впрочем, в растрёпанных чувствах и не такое бывает. На перекрёсте пришлось резко затормозить из-за подрезавшего её водителя. Лизу бросило вперёд, и она поняла, что не пристёгнута. Исправив ошибку, продолжила путь к аэропорту.       Оставив машину на стоянке, решила пройтись, чтобы развеяться и привести в порядок мысли. По щекам снова текли слёзы. На один миг ей показалось, что это стало обычным состоянием её глаз, что в них сломалась преграда, которая сдерживала солёные струйки.       Она, ощутив лёгкий порыв ветра, подставила ему мокрые глаза, чтобы избавиться от слёз. Войдя в здание аэропорта, направилась в туалет, чтобы посмотреть, на кого она похожа. Одного взгляда в зеркало хватило, чтобы увериться, что всё не так уж критично. Приободрившись, Лиза поспешила к паспортному контролю.       Когда проходила через рамку металлоискателя, забыла вытащить из кармана платья подаренный Колей металлический кулон с фотографией. Рамка резко и противно запищала. Машинально достала подарок и, отдав сотруднику службы безопасности, прошла через рамку ещё раз – она не издала ни звука. Вот только Лиза резко развернулась и побежала прочь.       Выбежав на улицу, она направилась к стоянке. Не зная, что ею движет, одновременно вновь ощущая горячую влагу, села в машину, пытаясь привести дыхание в норму. Филатова откинулась на спинку сидения и закрыла глаза, только слезам это не помешало, и они безудержно бежали вниз. Открыв окно, чтобы ветер высушил слёзы, нажав кнопку проигрывателя, Лиза вернулась в прежнее положение и снова закрыла глаза. Из колонок полилась какая-то нежная и немного грустная (а, может, ей просто так показалось?) мелодия, которая будто поглаживала и ласкала её душу, успокаивая, залечивая, жалея.       «Всё! Пора домой! Там Валери волнуется, да и няня, должно быть, как на иголках. Завтра куплю новые билеты, и мы полетим в Москву… Туда, где нас ждут…»       Филатова, полная решимости, вцепилась в руль и, второй раз за вечер забыв пристегнуться, вдавила педаль газа в пол. Хорошо, что ночь и дороги пусты, ведь она ехала так быстро, как никогда в жизни. Сердце стучало, словно сумасшедшее, дыхание было рваным и глубоким, точно она пробежала марафон.       Увидев на горизонте здание больницы, Лиза резко ударила по тормозам, чтобы осознать происходящее. Она поняла, что на перекрёстке свернула не туда, но совершенно не знала, как это могло произойти, ведь за рулём Филатова всегда была предельно внимательна.       «Боже, что со мной происходит?! Какое-то помутнение. Нет, в таком состоянии ехать нельзя. Это слишком опасно!»       Благоразумие, наконец-то взявшее верх, подсказало, что в машине умерить волнение не удастся, поэтому она вышла на улицу, забыв выключить музыку, и направилась в сторону больницы. Только оказавшись на свежем воздухе, Лиза почувствовала, насколько была напряжена всю дорогу, теперь же тело расслабилось, а на смену напряжению пришла усталость.       «Может, и неплохо, что я оказалось здесь? Позвоню няне, успокою её и дочку, успокоюсь сама, приду в себя. В больнице ведь сейчас только Дыбенко и дежурные сёстры. Поднимусь к себе, посижу, а потом вернусь к Валери. Всё равно в таком состоянии дома появляться нельзя…»       В холле было тихо и спокойно, Лиза медленно поднялась по лестнице на второй этаж, встретив по пути лишь новенькую медсестру, которой не было никакого дела до уставшего и потерянного начмеда. Увидев из окна ординаторской мягкий свет, Филатова почувствовала себя дома. Многое было пережито в этой больнице: её охватила грусть, но грусть лёгкая и светлая. Подойдя к родному кабинету, достала из сумочки ключи. Тихо отперев замок, толкнула дверь и сделала шаг в темноту. Вдохнув полной грудью, почувствовала приятную и такую знакомую смесь запахов: цветы, медикаменты и…       «И мои духи…» – с удивлением и лёгкой радостью подумала она.        Её душа, наконец, успокоилась, в сердце поселилось неясное, но приятное чувство, как в новогоднюю ночь, когда вот-вот пробьют куранты. Она коснулась рукой выключателя, позволяя свету заполнить комнату, поставила сумку на маленький столик, стоящий у дивана, по привычке повернула голову вправо, проверяя порядок в ординаторской, и…       «Боже! Неужели это…»       Дыхание перехватило, и она не смогла додумать мысль. Через стекло на неё смотрел Земцов. Ей показалось, что он… растерян? Нет, просто в его голове вспыхнула мысль, которая отразилась на лице: «Неужели она? Вернулась!»       Взгляд Лизы двинулся вправо, следуя за Платоном, который направился к двери. На несколько секунд она потеряла его, а потом увидела, как он входит в кабинет, как гасит свет, как медленно подходит к ней и касается талии. Его сильная рука так бережно обнимала, что Лиза забыла выдохнуть, наслаждаясь моментом. Земцов нежно коснулся её губ, она повторила за ним, расслабляясь и чувствуя себя защищённой и любимой, осознавая теперь, почему пропустила поворот на перекрёстке. Он, ощутив в ней перемену, выдохнул:       – Лиза.       По щекам опять струились слёзы, но теперь это были слёзы счастья. Он взглянул на неё, потом крепче прижал к себе, коснулся своей щекой её мокрых глаз и замер. Она наконец-то поняла, что не одна. Она была счастлива. Он тоже.