Кто мой соулмейт?

***

«Беги, » — подсказывает сознание, и он срывается, но за углом уже сбавляет темп, немного замедляясь. Дыхание сбивчивое, а легкие жжёт от недостатка кислорода. Руки и ноги трясутся от происходящего. Стоило больших усилий, чтобы не ослушаться внутреннего голоса. Приказы будто устанавливает некто, а он лишь подчиняется, исходя своим существом на побег. Так больно, парень почти что задыхается от ощущений, но упорно продолжает бежать, хоть ноги заплетаются. До дома недалеко, но придётся поднажать, чтобы в очередной раз не огрести от отчима.       Вообще, он не слабак, сдачи может дать, при чем получше некоторых. Отмудохает, что родная мама не узнает. Но против отчима не попрешь, там примесь неприязни со сломанной психикой одиночества и ненужности собственной матери. Та уже почила эти ужасные деньки и теперь в лучшем мире находится. Ему бы хотелось также, стать свободнее от своего тела, не быть больше. Чтобы вся эта кровь не лилась от его рук. Чтобы люди не видели в нем огромную опасность и угрозу жизни. Парень устал, чертовски устал жить.       Если тебе суждено умереть, то при любом раскладе так выйдет. Чтобы ни делал, всё выйдет так, что жизнь заполниться неопределенностью, если будешь чувствовать себя уже не здесь, не живым. Мертвым внутри, а ходячим по земле. И дело даже не в том, что родился не там и не в то время, будто дети рождаются по особому расписанию. Это происходит тогда, когда нужно. Если не заботятся — это их проблемы, а у тебя психика нарушена от постоянных склок и избиений. Жизнь не наполнена реальностью, всё будто эфемерно, утекает сквозь пальцы, как песок сыплется с открытых рук. Если жизнь изначально задумывалась такой туманной, потерявшей своих красок от серости будней, то ярких цветов ты не закупишь и не раскрасишь. Лишь потому, что сам захотел оживить себя — не получишь того, что действительно хочешь получишь. Это будет пылью, нереальностью, тем, что уйдёт мгновенно. И если тронешь чье-то пространство в другом тоне, отличающемся от твоего — живостью, то жди цепную реакцию — всё вокруг бледнеет, испаряется от одного касания подушечкой пальца тонкой руки.       Пару минут и парень тяжело дышит рядом с дворовым входом в родное пристанище. Дверь легко поддаётся, слегка скрипя. Чон ругает себя за шум, но всё же закрывает за собой как можно тихо. Оглушает отсутствие звуков вокруг. Тут уж два варианта исхода: либо отчим спит давно, либо его ещё нет. Поднимаясь в свою комнату, парень слышит похрапывание со стороны спальни отчима — значит, спит.       От того и легче становится в разы, хотя бы сегодня не будет трогать. Чон устало снимает маску с лица — сегодня был ужасный день. Он знал, чем закончится вся эта заварушка, видел во сне. Только одно всё ещё пугает — почему так жаждут крови кулаки?       Его лицо кривится от воспоминаний, которые раз за разом проходятся кинолентой в его мозгу, слегка пожелтевшие от времени, но яркие и наполненные теплом.       Переодеваясь в домашние штаны и футболку, парень стоит у зеркала в ванной, где видит отражение темных озлобленных глаз, ровный нос, розоватые губы и родинку под ними с ярким кровоподтеком, что печёт от боли. Разобравшись с аптечкой, Чон обрабатывает ранку и прикладывает холод к гематоме на скуле, старательно, пытаясь быть тихим. Он проскальзывает в свою комнату обратно, ложится на кровать.       Секунда. Руку покалывает слегка, в том месте, где метка образуется. Чон смотрит в лунном свете на запястье, не веря самому себе — ровные символы рисуют аккуратное «К». На этом моменте рука слабеет, но парень поднимается с постели, рыщет второй рукой по карманам куртки, висящей на стуле. Садясь на пол у кровати, чтобы свет проникал достаточно, Чон заносит сверкающий в луне стальной нож над запястьем. Его последние мысли вертятся вокруг одного «не хочу причинять тебе боли, ты достоин большего». Попадает точно, разрезая кожу там, где уже отпечатано ровное «Ким». Кровь хлещет из раны, а Чонгук плачет, тихо, давясь всхлипами. Сердце тяжелеет, а нож выпадает из ослабевших рук. Грудь вздымает к верху, в горле застыл вязкий ком рыданий, которые так и просятся наружу.       И он не выдерживает сдавившей грудную клетку тяжести, парень, буквально, задыхается от ощущений, которые отдаются всхлипами четкими и различимыми, а позже и вовсе слышен протяжный вой. Будто раненный волк, совсем одинокий и всеми брошенный, Чонгук уже кричит от боли, которая заполняет его. По вискам стекает пот, дышать трудно и больно.       На крики вбегает отчим, который сразу же включает свет и ошалело смотрит на пасынка. Его шок быстро отлетает на второй план, первым делом он бежит за аптечкой, пока Чонгук орет и дергается всем телом, повторяя про себя «прости, прости». Зубами зажимая губы, чтобы давить в себе всё своё существо, чтобы убить в себе человека, которым он уже давно не являлся. Вся жизнь была чем-то, вроде игры на публику, которая зевает и ждёт зрелище. Нате — получите! — Как ты умудрился, — огрызается отчим, садясь рядом с аптечкой в руках. — Мать тебя родила не для того, чтобы тут мне кончал с собой. Совершенно безмозглый мальчишка! — Я… — всхлипы не прекращаются даже после того, как отчим остановил кровь и перевязал рану. — Я никому не… — Давай, ты заткнешься, я проснулся из-за тебя, а завтра утреннее дежурство. Если ты решил тут драму разыграть, то я тебя самолично убью, — отходит мужчина, фыркая. — Спать ложись, завтра позвоню твоей кураторше. Пусть хотя бы эта пигалица тебе мозги вправит.       Разворачивается на пятках и выходит за дверь, кидаясь оскорблениями. На самом деле, не такой он уж и деспот, просто так же устал. Его единственная любимая женщина родила не от него и слишком рано умерла. Никогда не любила ребёнка, которого носила под сердцем девять месяцем, чуть не отказавшись от дитя после рождения. Во время встреченный соулмейт уговорил оставить мальчишку. И хорошо, потому что позже оказалось, что миссис Чон не может иметь больше детей, роды прошли слишком сложно, большая потеря крови и долгие недели восстановления дали о себе знать. Потому забота о мелком полностью была в руках мистера Чона. Тот никогда не признается, но он слишком сильно проникся судьбой мальчишки. Все его высказывания и оскорбления были ничем иным, как простой усталостью. У всех есть предел, у мужчины тоже был. Хотя есть моменты, за которые он корит себя до сих пор. Бутылка соджу, и удары летят в хрупкое тельце мальчишки восьми лет. За всё, за мать, которая умерла, за проклятую жизнь отчима, который так и не смирился с потерей, за то, что «отвратительный мальчишка жив». Просто за то, что Чонгуку не повезло родиться в этой семье, за то, что был единственным живым существом, которое напоминало о ней. Глаза темные и округлые, доверчивые, смотрят так же, как и у неё. Розовые губы, которые растягиваются в улыбку кролика, как и у неё. Весь мальчишка — сплошь напоминание боли, отражение действительности. Такой хуёвой и безвозвратно упущенной.       Оскорбления и рукоприкладство стало нормой после каждой выпивки. А сейчас даже глупо было спасать его от самоубийства. Но мистер Чон прекрасно понимает противоречивость его действий и слов — эта та самая давящая рана на сердце, которую не заклеишь ничем. Это настолько не понятно мужчине самому, что он порой забывается в том, что реально ненавидит, а что любит. Потому и образ любимой женщины смешался с лицом нахмуренного лица подростка.       Кажется, что многое произошло, можно было остановиться, но новая порция алкоголя туманит разум, а руки сжимаются в кулаки, которые вновь и вновь ударяют по испуганному лицу. А потом мужчина заваливается спать, а на утро жалеет мальчонку, ненавидя себя ещё больше.       И в каждом мысленном «прости» он прощается с частичкой себя, вновь нанося увечия руками или словами. Страдает не только Чонгук.

***

      Он чувствует, что всё более эфемерно, когда вглядывается в изображение. Будто оно искривлено под напором действительности. Его собственные глаза мертвы, а на губах усмешка ядовитая. Поблизости стоит парень, весь светлый, искрящийся непониманием и детской наивностью, которая отдаётся в отражении кратких перерывов между вдохами и выдохами. Светловолосый парень выглядит до ужаса совершенным, стоя лицом к зеркалу, где можно рассмотреть все черты, оценить мягкость кожи и заметить тонкости, запоминая про себя красоту и эстетичность. Чонгуку хочется увидеть большего, потому он, не торопясь, идёт вперёд, к застывшей жертве. Наклоняется над ухом, шепча не те слова, которые хотел бы сказать. — Сла­бак, — его гла­за свер­ка­ют желчью. — Ты мне не ну­жен, — твер­дит пря­мо в от­ра­жение, где ли­цо при­нима­ет бо­лее чёт­кие фор­мы, оленьи гла­за, ко­торые смот­рят с при­щуром, пря­мой нос, ро­зова­тые гу­бы с при­пух­лостью. Ли­цо за­горе­лое, пов­реждён­ное: на ску­ле и под гла­зом ли­ловые ге­мато­мы. — Не тро­гай его, — будто жужжит кто-то. На это Чонгук и внимания не обращает, погруженный в свои мысли о светловолосом парне перед ним, наклоняясь ближе, вдыхая аромат тела, ровно как маньяк. — Ты нич­то­жес­тво, зна­ешь об этом? — об­ли­зыва­ет моч­ку уха, ос­тавляя след от слю­ны, а поз­же за­ходит­ся в ди­ком и ужа­са­ющем сме­хе, от которого и самому тошно становится. — Не тро­гай! Он те­бе ни­чего не сде­лал, при­дурок, — вновь повторяется звонкий голос. Чон старается не думать о его существовании.       Зато светловолосый реагирует, отскакивая в испуге. А потом темнота. Чонгук не видит продолжения сна, его веки всё ещё прикрыты, но ухватиться за образ не выходит. Он находит себя в том, что лежит на кровати, укрытый одеялом. Будто тепло это по-настоящему согревает его душу, которая иссекает с каждым шагом к реальной жизни. Всё это вновь становится не тем, что нужно. Порой Чон сам себе напоминает, что это ложь, в которой погряз его слабоуправляемый мирок, где не существует ничего, кроме темноты и холода. Это пугает, придавливая к полу ослабленное тело.       Парень открывает глаза, всё тот же потолок смотрит в ответ. Только звуки с кухни слышны немного из-за приоткрытой двери. Первым делом, Чонгук осматривает руку с меткой — запястье перевязано новыми бинтами. Слабость в теле преследует и грозиться вылиться в унитазе рвотой. Однако превозмогая самого себя, парень несёт своё тело на кухню, собирая стены по пути.       В коридоре стоит вкусный запах куриного бульона, а подходя ближе к входу — ещё и мятный чай слышен сильнее. Гук спросонья мало что соображает, потому приваливается к косяку, наблюдая за отчимом, который готовит завтрак. — Как бы ты ни шёл тихо, всё равно слышно, — поворачивается мужчина, ставя тарелки с едой — в одной тот самый бульон, а во второй рис с овощами и мясом. — Садись, чего столбом стоишь?       Кажется, мир перевернулся лишь от того, что о Чонгуке, реально ли, позаботились? Но парень слишком осторожен, что упускает момент, когда ноги подкашиваются, а его худую руку ловят сильные мужские, не давая упасть на кафель. Отчим помогает сесть пасынку, и тот благодарно смотрит в ответ, хотя не понимает сейчас себя, возможно, ещё не проснулся до конца, и ему всё это просто снится. Точно снится.       После завтрака отчим велит Чонгуку оставаться дома и лежать, пока он не придёт со смены, чтобы поменять повязку. Голос мужчины строгий, а взгляд тяжелый и смешан с грустью. Парень видит это, даже глаза округляет, но спохватывается, засовывая свои эмоции куда подальше.       Остаток дня Чонгук проводит в компании одиночества и собственного телефона, где ищет новую подработку, потому что преданий работодатель его уволил. И как бы ни было печально за себя, а деньги нужны.       В какой-то момент телефон выскальзывает из рук, а под повязкой вновь покалывает кожу, словно тысячи иголочек вписывают имя соулмейта.       Уже позже, когда мистер Чон возвращается домой, приходит и Ким Джиён — куратор Чонгука, улыбчивая девушка со смелым образом жизни и стиля одежды. Отчим всегда называл её «поехавшей сучкой». Парень даже не хочет сейчас эти разговоры по душам и очередные работы по исправлению гнева. Сама дамочка пристроена была не из прихоти мистера Чона, а их соседки и по совместительству сестры отчима. Джиён никогда не обижалась на подростковое поведение, старалась узнать каждую сторону, выяснить детали, помогала познать себя и чисто по-человечески сочувствовала его жизни. — Снова промывать мозги будешь? — грубо отзывается хриплым голосом парень. — А тебе без этого никак уже, — вставляет слово отчим, отчаливая в свою комнату. — Думаю, нет, — спустя пару минут молчания, говорит Джиён, прикрывая дверь в спальне Гука. — Сегодня говорить будешь именно ты, Чонгуки.

***

      После девушка уходит, а у Чонгука в глазах застывает какое-то дикое желание извиниться. Вновь прийти к тому подъезду, чтобы спокойно объясниться что к чему, разложив всю суть и высказаться. Парень решает, что пора быть взрослее, что пора научиться быть сильнее. Ведь, пока в нем видят незрелого мальчишку, которого легко можно втоптать в грязь, он так и будет себя ощущать. Полный слез и скорби, Чонгук больше похож на пародию человека. И чтобы не просто казаться, а именно быть кем-то, надо хотя бы начать что-то делать. И, пожалуй, он начнёт с извинения перед тем, кто является ему не посторонним человеком.       А на запястье, под повязкой, где рана всё ещё кровоточит, аккуратно выведенное «Ким Тэхён».