Войны с тобой, сны с тобой

В жизни Юрия Ивановича Чуйко уже слишком давно не случалось таких уютных и спокойных вечеров, в которых хочется задержаться по меньшей мере навсегда. Он удобно устроился на диване перед неприлично большим телевизором, чистил мандарины, пахнущие детством и Новым годом – хотя за окном-то лил по-осеннему холодный дождь – и то и дело осторожно скашивал взгляд вправо, где в другом углу дивана обретался Голобородько. В одной только футболке (принадлежавшей Юрию) и плавках, поджавший под себя голые ноги и замотавшийся в плед, Василь обложился притащенными с работы бумагами и даже не собирался отрывать от них взгляд грустных, чуть более грустных, чем обычно, глаз. Он теперь был неуловимо другим, всё больше обрастая президентством и тяжёлой-титанической усталостью, но что-то оставалось неизменным. Не далее как вчера Васеньку в очередной раз попёрла из дома его прибабахнутая и вечно всем недовольная семейка. Отец и сестра Голобородько в своём лице идеально отражали весь народ в массе – а ведь, как известно, народ всегда остаётся недоволен властью и слеп к добру. Истина, в которой убеждаешься, хоть сколько-нибудь пробыв в мире политики. Но Васенька, глупый, никогда в этом не уверится, даже если благополучно доберётся до конца своего президентского срока. Он в святой искренности своей хочет как лучше – но расшибается лбом о чёрную неблагодарность со всех сторон, да ещё и от родственничков получает в награду только вечные упрёки, ссоры и закономерное показательное выставление из дома на денёк-другой. Чуйко не мог понять эти странные семейные взаимоотношения, не мог понять, почему Василь просто не снимет квартиру и к своим-то годам, даже будучи президентом (хотя и это не главное), продолжает жить с родителями. Но Чуйко не лез. В конце концов, это не его дело, пусть разбираются сами. Его дело – притащить упирающегося Голобородько к себе домой в этот вечер, пока тот не решил заночевать на рабочем месте или вообще на скамейке на улице. Под дождём. А что, от него всего можно ожидать. Василь повозился на диване, плотнее закутываясь в плед. Юрию пришлось спешно отвернуться, возвращаясь взглядом к экрану телевизора. По инициативе Чуйко они смотрели «Звёздные войны», хотя один из них даже не поднимал глаза на экран, помечая что-то в документах, а второй бессовестно на него пялился, стараясь делать это как можно незаметнее – впрочем, президент был так увлечён, что вряд ли замечал сейчас окружающий мир. «Хватит смотреть на него», – с досадой осадил сам себя Чуйко. С другой стороны, наблюдать за сосредоточенным Василем, таким красивым в голубоватом свете телевизора, с залёгшими тенями под глазами, было интереснее, чем в третий (четвёртый?) раз пересматривать любимый фильм. — Василь Петрович, вы себе зрение не боитесь испортить? — наконец отложив недочищенные дольки мандаринов в сторону, всё-таки не выдержал Юрий. Голобородько откликнулся не сразу: в задумчивости беззвучно шевелил губами, считывая что-то с бумажки и хмурясь. Нет, ну такая потрясающая преданность делу уже ни в какие ворота. Чуйко вздохнул и твёрдо, с нажимом обратился к нему снова: — Вася. — Что? — о, ну вот и отлично. Это фамильярное, ласковое обращение, используемое им редко и в особых случаях, оттого всегда действовало так же безотказно, как и изобретённое самим Василем ноу-хау, явно почерпнутое им в бытность учителем, – выкрики в Раде фраз вроде «Путина свергли!», после которых взгляды всех орущих и дерущихся депутатов немедленно обращались в сторону голоса. — Я говорю, что вы уже полчаса разгадываете свои коррупционные схемы только в свете телевизора, а это вредно для глаз, — наконец установив с ним зрительный контакт, терпеливо объяснил Чуйко. — Это не мои коррупционные схемы! — в голосе Василя незамедлительно засквозило праведное возмущение оклеветанного человека. Господи боже, посягнули на святую невинность, как можно. — Не ваши, не ваши. Идите-ка сюда. Забрав бумаги из цепких пальцев президента и небрежно бросив их на журнальный столик, Юрий перехватил почему-то переставшего сопротивляться Василя поперёк талии, попутно мысленно отметив, какой же он похудевший теперь, и притянул к себе, близко, на свою сторону дивана. Чёрт знает что: они ведь и спали уже два раза, а до сих пор морозятся друг с другом, до сих пор на «вы» и по отчеству даже наедине, и Василь каждый раз напрягается всем телом, когда какое-либо их прикосновение хоть немного переходит за грань дозволенного. Вот и сейчас: сел у него под боком, тесно-тепло прижался, но спина неестественно ровная, хмурый взгляд устремлён на экран телевизора, губы поджаты. — Мне всё равно нужно досмотреть эти документы, Юрий Иванович. И что ж теперь – в третий раз с ним переспать, что ли, чтобы с ним перестало быть так сложно? Но во всём нужно искать плюсы. Когда они обращались друг к другу с этим упрямым официозом, всё походило на какую-то только им одним понятную игру. Игра в субординацию, фальш, за которой Василю проще прятать от себя правду. Пусть. Ведь, в конце концов, игры – это даже забавно. — Не убегут никуда ваши чёртовы документы. Утро вечера мудренее, завтра утром и посмотрите. Я вам даже помогу, если хотите. А сейчас – давайте лучше смотреть фильм, — состроив просительное выражение лица, Юрий кивнул на экран и поправил плед, который теперь укрывал и его колени. — Что мне его смотреть, если я всё равно совершенно не разбираюсь в этой вашей вселенной Звёздных войн... — А вот это вы зря. Это же огромное упущение. Иногда, знаете ли, нужно абстрагироваться, чем-то увлекаться, отдыхать. Иначе так и с ума сойти недолго. — Однажды точно такую же фразу мне уже говорили олигархи, — Василь невесело усмехнулся. — Ну вот видите, они же в чём-то правы. Можно было бы к ним и прислушаться, — веско заметил Чуйко, но тут же осёкся, почувствовав в собственной фразе подтекст, который он, на самом-то деле, вовсе в неё не вкладывал, честное слово. Ссориться с Голобородько по поводу «трёх китов» страны, с которыми несговорчивый президент никогда не нашёл бы общий язык, не хотелось, особенно сейчас, поэтому он поспешил перевести тему: — Вот скажите, Василь Петрович, у вас есть хобби? — К сожалению, как-то нет времени. — А тогда, когда вы были учителем истории? — К сожалению, как-то не было времени, — с той же интонацией, но чуть более раздражённо повторил Василь. — Ясно, ясно. Как же всё запущено, господин президент, — Чуйко с деланным сочувствием саркастично покачал головой, и осведомился насмешливо: — У вас личная жизнь-то есть хотя бы, или тоже нет времени? — Не издевайтесь, — Василь вздёрнул подбородок, гордый, но вспыхнул, даже кончики ушей заалели. То, что он позволил Юрию в некоторой степени стать частью его личной жизни, его явно сильно смущало. Настолько, что он попытался отодвинуться – но Чуйко, испугавшись, что опять всё испортит, поспешно пресёк попытку на корню, как бы невзначай переложив руку со спинки дивана ему на плечо. Как с девушкой на свидании на скамейке или на последнем ряду кинотеатра, ей-богу. Но не хотелось терять хрупкого ощущения тепла, уюта и нужности, которое внезапно пригрелось в его роскошной, но всегда казавшейся такой холодной гостиной в этот вечер. Сегодня здесь наконец-то было не холодно и не пусто. — Да разве я издеваюсь… — Юрий осмелел: продвинул руку дальше, успокаивающе и почти интимно погладил его по плечу. — Кстати, мандаринку не хотите? — Не хочу, — иногда в хриплости голоса Василя сквозила какая-то едва уловимая капризность, от которой Юрия всегда тоже дополнительно вело. Василь вообще действовал на него гипнотически; Чуйко даже допускал ужасающую мысль, что никого и никогда раньше так не любил – но с этой мыслью нужно было свыкнуться, с ней нужно было научиться жить. По правде говоря, что уж действительно нужно было – так это в своё время завести настоящую любящую семью, а не просто жену-дуру, на которую можно было переписать всё своё имущество, и которая сбежала после его посадки, будто её и не было. И он теперь был один как перст, без жён, любовниц и домашних животных, и из-за этого, наверное, сейчас на старости лет так крепко-накрепко врастал душой в Василя, – а может быть, и ещё из-за чего-то, ему не хотелось анализировать. — Ну хорошо, Василь Петрович, давайте я вам тогда хоть немного расскажу, что происходит на экране. Так сказать, введу в курс дела, — миролюбиво предложил он и, получив в ответ согласный кивок и тихое «Ну давайте, давайте», хоть и сопровождённое тяжёлым смирившимся вздохом, начал: — Как вы уже, наверное, знаете, давным-давно, в далёкой-далёкой галактике… Рассказывать Чуйко умел и любил – будь то сводка последних событий в стране, с которыми необходимо ознакомить президента, или история про любимую киновселенную; особенно Василю, особенно, если тот слушал. Обычно не слушал: в ответ на советы поступал всегда по-своему, упрямо игнорировал, доводя каждый раз до нервных потрясений, а порой – едва ли не до международного скандала. Впрочем, в этот вечер – никакой политики. Юрий с удовлетворением отметил, как постепенно расслабляется Василь, слушая его тихую размеренную речь, как поднимается в улыбке уголок аккуратных губ, как он даже пытается сонно вставлять в рассказ какие-то комментарии вроде «Мне сын тоже что-то такое рассказывал»… С сыном Голобородько проводит непозволительно мало времени (и как же тотально не повезло пацану, что отец и мать у него не только в разводе, но ещё и оба ударились в политику). Порой кажется, Василю так и вовсе некогда жить: не так давно, к примеру, четырнадцать часов кряду отвечал на вопросы журналистов, заставив Чуйко поистине ужаснуться этой цифре, чёртов рекорд зачем-то поставил – зато после этого мешки под глазами два дня упорно не замазывались ничем. Тоже, в какой-то степени, рекорд. И голос к чертям посадил. Юрий отругал его, конечно, – «Совсем себя не бережёте, Василь Петрович», – но тот только улыбнулся обезоруживающе, разводя руками. Ему же важно узнать мнение народа, ему же нужно разъяснить журналистам все детали (даже если для этого придётся по сто раз повторить одно и то же корреспондентам каждого издания), ему же просто необходимо загонять себя до этих его извечных исторических галлюцинаций – во имя страны. Куда уж ему – прислушиваться к скромному мнению премьер-министра... А галлюцинации? Отдельная тема: Юрию чисто случайно повезло оказаться в неё посвящённым – повод хоть немного, но гордиться, ведь вряд ли Василь рассказывал об этом всем подряд. Это было несколько странно, что Голобородько порой являлись различные исторические личности, давали советы, порицали. Линкольн со своей речью, князь Святослав, собственно, и натолкнувший его на мысль, что с Чуйко можно пойти на сговор для достижения цели, теперь вот – Наполеон, в котором Василь почему-то находил некое сходство с самим собой сейчас. Странно, но это было настолько от того, прежнего Василя, историка с большим умом, большой душой и искренней большой любовью к ученикам и своему предмету, что казалось даже очаровательным. Усталость, тянувшаяся с того легендарного пресс-марафона, видимо, сказывалась и теперь: через пару минут Василь под его рассказ уже мирно засопел, всё-таки уснув, уронив тяжёлую, дурацкую свою голову на плечо Юрия, – и сердце у того пропустило удар. Он замолчал, замер, боясь пошевелиться: проснётся же сейчас, смутится, извиняться начнёт, отодвинется... Но Василь, кажется, спал крепко, и даже ещё удобнее устроил голову у него на плече, ткнувшись носом в его шею. Чуйко, поддавшись неясной волне заботы, осторожно прижался губами к его волосам, долго целуя в макушку. Волосы – отросли, заворачиваясь чёлкой – сейчас пахли дождём: президент успел побегать под частыми каплями, дробно падающими с тёмного киевского неба, прежде чем удалось уговорить его ночевать сегодня у него и затолкать в машину. Он и там упрямо отнекивался, прижимая к себе портфель с бумагами (некоторые привычки не вытравить уж никак, и в этом он так и остался скромным, кротким учителем), – но потом устал, кажется, понял всю бесполезность сопротивлений, смотрел в окно автомобиля на мокрую, будто неоновую от дождя дорогу, нервно барабанил по портфелю пальцами. Чуйко подле него уже давно чувствовал себя не столько премьер-министром, сколько – каким-то чёртовым опекуном. Нет, никакой отеческий инстинкт, слава богу, по отношению к Василю у него не пробуждался, – они были на равных, и было другое. Мимоходом поправлять ему галстук перед важной встречей, вгоняя в смущение таким незатейливым действием. Напоминать ему, что людям, вообще-то, необходимо есть и спать – «Ну хоть бутербродик съешьте, Василь Петрович». Следить, чтобы не читал в сети едкие комментарии (Василь оказался ужасно ранимым, мрачнел и погружался в себя каждый раз, когда кто-то в интернете поливал его ушатами грязи, а таких хватало). Выстраивать вокруг него каменные стены поддержки и защиты. Всё это в обязанности премьер-министра, конечно, не входило. Да, иногда забавно было наблюдать за реакцией Голобородько на его почти-ухаживания, больше похожие на подъёбы, но всё же не его заботой было беречь здоровье президента – физическое и психическое. Многие знали Юрия Чуйко исключительно как убеждённого эгоиста, думающего только о собственном благополучии, – и они бы, безусловно, сильно удивились, узнав, как он теперь впрягается за неказистого президентишку. Впрочем, удивились бы молча: пусть бы только посмели вякнуть хоть слово. Голобородько отчего-то сегодня тоже не смел перечить, когда Юрий вложил ему в руки свою футболку и коротко велел переодеться. Всего лишь необходимость: под дождём Василь каким-то образом умудрился промочить весь костюм. Он покорно кивнул, не забыв при этом привычно смутиться, а от последующих слов Юрия «Ну чего вы? Вашей собственной сменной одежды я у себя дома пока не держу» смутился ещё больше. Переоделся, нахохлился, хмуро забрался под плед. И вроде бы простыть при таком раскладе было никак невозможно, но сейчас, чуть опустив голову, Юрий наткнулся щекой на температурно горящий лоб спящего Василя, а на шее ощутил его слишком жаркое, усталое прерывистое дыхание. Отстранённо подумал: «Только простуды нам сейчас не хватало. А может быть, это от стресса». Ну и нахрена же ты, Васенька, в это полез? Преподавал бы сейчас историю в своей школе и горя бы не знал, такого жуткого ежедневного переутомления бы не знал, но самое главное – я бы тебя не знал. Горсти-горечи бесполезных сожалений. Юрий нашарил рукой на углу дивана пульт, убавил звук телевизора – не разбудить бы. Дотянулся до смартфона: мысль о том, что надо бы перенести намечающуюся поездку президента в Харьков, пришла как-то сама собой. Успеет ещё наездиться, а пока – пусть отдохнёт хотя бы пару дней. Написал смс кому нужно, чтобы перенесли. Обычно приказы Чуйко подчинёнными не обсуждались: серого кардинала Украины боялись на каком-то инстинктивном уровне – и за прежние заслуги, и за ледяной взгляд, и за непоколебимый авторитет, теперь стремительно выстраиваемый-взлелеянный заново. Но сейчас в ответ прилетела робкая смсочка с невнятным, забавным почти лепетанием, что, дескать, никак не можно, график намечен на месяц вперёд, не имеем права… Юрий вздохнул. Если бы он решал вопрос не посредством переписки, гневно рявкнул бы на собеседника – и дело с концом. Впрочем, он надеялся, что передать свои эмоции через текст тоже неплохо получится: «А я сказал – перенести. Какой-то Харьков, чёрт побери, это же не поездка в Японию. Мне президент нужен здоровым». Перечитал, быстро исправил «мне» на «нам». Потом – на «стране». Отправил. Убрав телефон, Юрий долго сидел в синеватом полумраке, в тишине, в непривычном чувстве дома и покоя, свыкаясь с фактом того, что Василь ему ну-жен, ему и стране – и вот поди разбери, кому больше. Нужен – здоровым, уставшим, спящим, температурящим, красивым таким, со взором горящим, честным, несвятым святым, не умеющим никогда стать настоящим президентом. И пока он находится рядом, по-кошачьи тёплый и окутанный маревом сна – всё хорошо, всё под контролем, всё правильно и именно так, как нужно. Что тебе снится. Неожиданно Василь в полусне приподнял голову, судорожно ухватил его за запястье и нечётко спросил: — Юрий Иванович, мы ведь закончим войну?.. Тревожный, наивный, сложный-сложный вопрос с детской доверчивостью в голосе. Будто бы, как Чуйко сейчас скажет – так и будет, и Василь поверит. — Конечно, — Юрий ответил скорее машинально. Мысль о прекращении войны на Донбассе волновала и его самого, но в сознании Голобородько, очевидно, билась непрекращающейся болезненной пульсацией. Он ведь обещал это людям. Нужно остановить человеческие смерти, нужно восстановить мир, нужно, нужно. Юрия бесило, что сейчас по этому вопросу они вынуждены ощущать временное бессилие — липкое, неправильное, греховное. Василь, впрочем, сейчас вполне удовлетворился его ответом, успокоился, мягко уложил голову ему обратно на плечо. Поверил. Помолчал, но скоро совсем уже засыпающим голосом хрипло забормотал: — Это хорошо, что мы с вами тоже закончили войну. Ну, между мной и вами. Нашу личную... вражду, — попытался объяснить невнятно, слабо жестикулируя. Чуйко не видел его лица, но в его голосе почувствовал улыбку. — Гораздо лучше, когда мы с вами на одной стороне. И вот почему его пробивало на откровенность только в нетрезвом или слишком сонном состоянии? Юрий долго не знал, что на это сказать, вслушивался в его мерное дыхание и шум снова усилившегося ливня за окном. Василь, наверное, уже вновь благополучно провалился в сон, когда он всё же ответил на грани слышимости: — Определённо, мой хороший. «Мой хороший». Вот ведь прицепилось. Мой. Завтра – снова биться по-волчьи с этим миром, терпеть победы и поражения, одним взглядом пресекать зарвавшихся недругов-политиканов и наглых журналистов, незримо уберегать от них Василя и видеть в его глазах что-то вроде неозвученной милосердной благодарности. О-хо-ро-нять. Доказывать ежедневно своё право на любовь к нему. Воевать с ним – это наконец-то не против него, а по одну сторону, рядом, вместе. Завтра. Но до рассвета, до того момента, как он скажет Василю привычное «Доброе утро, господин президент», ещё оставалось несколько спокойных и счастливых часов.