Глава первая и единственная
17 ноября 2019 г., 03:44
Прольются все слова как дождь, И там, где ты меня не ждёшь, Ночные ветры принесут тебе прохладу. На наших лицах без ответа Лишь только отблески рассвета того, Где ты меня не ждешь.
Какого чёрта ты улыбаешься?.. В заполненной гримёрке жарко, и сладко пахнет лаком для волос. Люди заходят и уходят, пролетают мимо ворохом бесцветных карт в дешёвой колоде. Но на этот раз трюка из рукава ждать не хочется. Вообще ничего не хочется. Только разве что курить. Нещадно, до коли в измученных дымом лёгких, до рези в уставших ноющих глазах. На диване в противоположном углу развалился Боря. Пальцы методично и отточенно крутят барабанную палочку, одна нога согнута в колене и широко лежит на другой. Он расслаблен. Это хорошо. Рядом, в своей скромной манере примостился Андрюха. Косит в мою сторону весёлым глазом, пытается мрачновато шутить. Нервничает. И это тоже хорошо. Значит, он готов. Мы все готовы. И ворчащий по-обыкновению Яник, и Макс, пританцовывающий что-то в дверях на вездесущую камеру. Отрабатывай жалованье, товарищ оператор — толпа жаждет хлеба и зрелищ. В воздухе волнение, замешанное на напряжённом ожидании. Щепотка нарастающего в прогрессии экстаза. И вроде всё как всегда, как и должно быть. Только почему так муторно на душе? Я незаметно поднимаю глаза. Ты стоишь ко мне спиной, воодушевлённо размахивая руками перед хмурым Яном. Если прислушаться, то я даже смогу разобрать слова. Но я не хочу. Или просто умело заставляю себя в это верить. Словно почувствовав на себе тяжёлый взгляд, ты плавно оборачиваешься, обжигая тёплым льдом глаз. И — улыбаешься. Ядовито, хинно, почти через силу. Но даже этот дружеский оскал сражает всех, кто находится в комнате. Рикошетом летит острая шрапнель, оставаясь внутри неизлечимыми занозами, пуская свои ядовитые корни. Мне давно достался самый большой осколок. Он как кусок заколдованного льда из старой книги — жжёт и разрастается, поглощая собой всё, что ещё осталось у меня там, где у людей обычно расположено сердце. Я бы и рад верить, что это просто грёбаный мускульный насос, не способный болеть, рваться, истекать горькой кровью. Но твоя быстрая улыбка — как контрольный выстрел по давно заведомой мишени. Хладнокровный, расчётливый — ты не промахиваешься. Не умеешь. И я отвожу глаза. Зал разрезан лезвиями прожекторов, и гулкие басы мерно отдаются в самой сущности, так привычно-правильно. Тёмная толпа перемешана с криками, огоньками и дымом. Сосредоточиться на быстрых движениях пальцев по грифу — словно собственная мирная гавань. Но от тебя нигде нет спасения. Ты — пожар, слепящий огонь, сжигающий всё на своём пути. Голос дрожит от рвущейся через тело силы, уносится под самые своды неразличимого в черноте потолка. Подходишь ко мне, нарочито медленно покачивая бёдрами. Становишься рядом, обхватывая крепкой рукой за плечи. Дыхание опаляет щёку — я улыбаюсь тебе в ответ. Привычная, неправильная роль друга — так подходящая в этот момент. Ставшая почти маской. Свет всё слепит и слепит. Ты мечешься по сцене, выплёскивая бешеную энергетику, у тебя её через край. Каждое движение — как импульс безумного тока, стратегический удар в самые незащищённые места. Научи меня? Научи поглощать эту силу из других и питаться ею, словно сорная трава. Научи контролировать себя так же, как это удаётся тебе. Притворяться с доведённым до совершенства Каннским искусством. Всю твою чёртову жизнь, Лёва. Быстрая сигарета в подсобке с распахнутыми настежь форточками. Соло Бори отдаётся внутри болезненными разбитыми ритмами. Только собраться с мыслями, успокоить скачущее дыхание… Тихо хлопает дверь. Не поворачиваю головы, делая глубокую затяжку. — Дай и мне тоже. Просить не обязательно. Спрашивать — тем более. Сильные аккуратные пальцы скользят по моим, мягко выхватывая тлеющий символ спасения. От чего? От вязкой кричащей тишины, повисшей между нами, словно призрачный мост, на который не ступишь? От сухих и бледных губ, которые вдруг оказываются очень близко, и причин не поддаться соблазну всё меньше? Забирая у тебя сигарету, тушу её об белоснежный подоконник. Притягиваю к себе за талию и пробую на вкус горечь и сладость в запретном, манящем коктейле. Резко выдыхаешь мне в рот, перехватываешь инициативу, пальцами впиваясь в волосы. Дыхания не хватает. Поцелуй больше похож на укус, от него больно и предательская дрожь в коленях. Твоя рука собственнически спускается ниже, хватаясь за застёжку ремня, и я пытаюсь отстраниться, но ты держишь крепко. — Не сейчас, — выдыхаю я тебе в ухо, жмурясь от стыдливого нетерпения. — У нас выход через три минуты. — Трёх минут мне вполне хватит. Твои губы скользят вниз по шее, оставляя за собой влажный след жгучих засосов. В дверь глухо стучат. — Шура? Ты там? — Макс. Голос слегка растерянный. — Лёвка не с тобой? Мы его потеряли. — Мы тут, — не отрываясь от моей ключицы ровно отвечаешь ты. — Уже идём. — Не затягивайте. Удаляющиеся шаги. Может, он что-то знает? Иногда мне начинает казаться, что все вокруг знают что-то такое, чего не знаю даже я сам. За пятнадцать с лишним лет я почти не давал им поводов для догадок, и всё же их странные, непроницаемые взгляды временами бросают меня в холодный омут сомнений. Но он ничто по сравнению с двумя льдинками напротив. В светлой глубине гневное разочарование, подсвеченное похотливой искоркой. Я должен тебе лишние три минуты… И вновь сцена, вновь спасительный гул в ушах. Тишина слишком сложна, чтобы переносить её наедине со всеми мыслями, причина которых сейчас ласкает в объятиях излюбленную лакированную акустику. Я бы и рад верить в эти красочные ширмы. Семьи, дети, одинаковые кольца на правых руках. Одинаково безликие и забыто-тусклые. Словно чужеродные образования в собственном теле, только их не вырезать скальпелем, не выжечь лазерным лучом. Всё намного прозаичнее, но что это изменит? А что изменил тот роковой день, который по злорадному согласию разделили на четверых? И кого из нас двоих я тогда ненавидел больше? Вопросы, на которые я не хочу искать ответы. И то, что я и так их знаю, тоже не изменит абсолютно ничего. Но ты ведь сам нарываешься. Сам приходишь среди ночи со случайно выбранной с полки бутылкой. Сам садишься ближе и почти ничего не говоришь, только пронизываешь насквозь задумчивыми горящими глазами. Медленно тянешься первым и затем сладостно срываешься, утягивая за собой в этот смертельный вихрь, из которого мне уже не выбраться. Зачем спасать того, кому не нужно спасение? Наутро долго ищешь что-то в моих глазах. В эти секунды ты абсолютно беззащитен, даже беспомощен. Обнажён, открыт, искренен. Лежишь на моём плече, вырисовывая на груди одному тебе известные узоры. И губы — мягкие, тянущиеся навстречу в робком трепете. И смуглая, в трогательной россыпи родинок, кожа. Ты, Лёва, просто, блять, ты. Ты вытаскиваешь на сцену смущённую и заплаканную от восторга девчонку. Усаживаешься рядом, кладя голову на её плечо. Внизу завистливо притихает многоликая толпа. Но никто из них не слышит, как дребезжат струны моей гитары. Никто, кроме тебя. Внутри чадит ядовитым огнецветом обжигающая ревность. Скручивает в злые узлы, мечется в клетке лихорадочным зверем. Но маска на моём лице сделана из вольфрама, она закалялась в другом огне. Том, который мы называем жизнью. И я улыбаюсь тебе в ответ. Наконец, задымлённое пространство Ледового заполняют серебристым ливнем блёстки и тонкие ленты. Воздух дрожит от накала, я благодарю визжащую публику. Внутри бесконечным океаном разливается ненавистническая усталость. В гримёрке по-прежнему жарко. Парни уже открыли шампанское, шелестят обёртки от закуски, и повсюду переливчатый смех. Странно раздражающие, чужеродные сейчас звуки. Слишком много лиц, эмоций, гвалта. Я встаю с дивана, обменявшись быстрыми рукопожатиями и благодарностями команде. На воздух и курить, срочно курить. Возле самой двери ты появляешься передо мной стройным всполохом чёрного и блестящего — кожа сверкает от капелек пота. Глаза опасные и потаённо-шальные. — Ты далеко? Как насчёт того, чтобы сменить обстановку? Я знаю одно отличное место, где мы можем продолжить прерванный разговор. Как долго ты разучивал эту часть представления? Я сглатываю, делая было шаг назад, как твоё бедро встречается с моим — мы стоим совсем близко. Становится нестерпимо жарко и беспомощно-зло. Тело само отзывается на знакомые прикосновения, и сквозь тонкую ткань твоих обтягивающих брюк я чувствую, что ты и сам на грани возбуждения. Кровь толчками приливает к заветной точке соприкосновения двух наших вселенных, и взрыв неизбежен. Тонкий, едва заметный изгиб в краешках губ. Дружеский жест, не больше. Как будто не тебя я втрахивал в смятую отельную постель несколько часов назад. Как будто не с этих губ срывались тихие сдавленные стоны, не эти ногти впивались в мои плечи… И руки, ноги, тела и души переплетались воедино, образуя неделимое нас. И ты прижимался ко мне мокрой щекой, шепча какие-то глупости и мечты, которым, конечно, не суждено сбыться. Как будто не ты пару десятков минут назад держал выдернутую из толпы неизвестную за руки. Как будто это было впервые. Любить тебя — значит глотать куски битого стекла. И я заполнен ими до предела. — Да пошёл ты, Бортник. Отстраняя тебя плечом, выхожу в раскрытую дверь. Едко травит солью изнутри собственная искалеченная гордость. Первая, вторая, чётвертая… Ноги сами бегут вниз по длинной, режущей белизной цвета лестнице. Перед глазами всё ещё стоит растерянное и разбитое выражение изученного до мельчайшей чёрточки лица. Тридцать первая — и последний метр вниз в торопливом прыжке. Сырой холод ударяет в распахнутое пальто, но сейчас не до этого. Город серый, потонувший в мутном тумане, подсвеченным снизу грязно-желтыми фонарями автотрассы. Дальше, прочь отсюда, куда-нибудь — лишь бы прочь от этого места, этих людей, этих светлых пронзительных глаз. Куда-нибудь, где можно спокойно забыться и вспороть себе грудь острым краем гранёного наполненного стакана. И солёная, тёплая кровь хлынет долгожданным потоком, освобождая меня от этой вечной боли хотя бы на одну ночь. Может, тебе это и нужно? Какого же чёрта ты не улыбаешься?
