Ноль Овна: По ту сторону

      – Мама!!! Ну, я же просил! Тысячу раз просил не трогать ничего на моём столе!       Этот крик – нет, вопль! – разнёсся по комнатам как удар грома. Все, кто был в доме, замерли, услышав его, потому что крик этот был так страшен, как бывает страшен удар стенобитных орудий для жителей осаждённого города, и как может быть страшно слово, в которое вложена сокрушительная сила.       Григорий Алексеевич тоже застыл в передней со шляпой в руке – исключительно рефлекторно, потому что гнев этот ничем ему не грозил. Рядом обмерла от ужаса горничная. Возможно, именно она прибиралась в злополучном кабинете, и сейчас ей посчастливилось оказаться вдали от эпицентра скандала, который сделался уже невнятным и откатился вглубь квартиры, оброс успокоительным бормотанием одних и сердитыми обиженными репликами других участников ссоры.       – Ступайте. Я сам.       Григорий Кодэ был в доме Ветровых почти свой, потому перепуганная горничная не возражала, чтобы он прошёл в хозяйские комнаты без доклада. Из кухни, где она поспешно скрылась, сладко пахло вишней и сдобой, а из окна, за которым катились экипажи – сухой тёплой осенью. Без влаги опавшая листва не прела, а вялилась на солнце, источая приторный аромат патоки. Запах этот подкрашивал воздух обречённостью, пока ещё светлой, золотой и лиричной.       По солнечным паркетным лужам Григорий Алексеевич прошёл через гостиную и столовую и, стукнув для приличия костяшками пальцев по меченому солнцем дереву, отворил дверь в кабинет своего ближайшего друга Константина Ветрова, которого домашние, а с ними и сам Григорий Кодэ, ласково звали Котей.       – Гриша! – друг метнулся навстречу с таким обиженным лицом, словно и не взрослый мужчина почти двух метров росту, а ребёнок, которого запихнули в это длинное, несуразное тело. Казалось, что он с непривычки до сих пор путается в нелепо удлинившихся конечностях, а сутулится от смущения, что внезапно сделался таким верзилой. Но Григорий Алексеевич точно знал, что это впечатление обманчиво, и всегда помнил, какой страстной стрелой может вытягиваться ветровский силуэт и какими разящими могут быть его экспрессивные жесты.       – Гриша, вообрази, – сходу пожаловался Константин красивым, звучным баритоном, – черновые записи снова попали в мусор! Я уже не знаю, как растолковать, что ни клочка газеты с моего стола нельзя выбрасывать! Но ч-ч-черти их раздирают! – Он с досадой швырнул в кресло тетрадку и прошёлся по комнате взад–вперёд.       – Пропало что-то важное? – сочувственно поинтересовался Григорий Алексеевич. Он покосился на заваленный черновиками и книгами письменный стол, который вовсе не выглядел прибранным. Хотя, возможно, Костя уже расшвырял всё в поисках нужной ему бумаги.       – Да! Да! – с отчаянием потрясая руками, Константин расстроенно уставился в никуда. – Потерялась… записка… Ну, ты понимаешь! – он раздражённо отмахнулся и упал на диван, понурившись и завесившись волосами.       Григорий Алексеевич понимал. Друг практиковал «автоматическое» письмо и, хотя давно разочаровался в этом способе контакта с «потусторонним», периодически впадал неконтролируемым образом в транс, а очнувшись, обнаруживал среди своих записей очередное «послание». Рукописи его всегда пестрели этими «автоматическими» каракулями разной степени ценности.       – Котя, я давно уже предлагаю тебе перебраться ко мне в имение насовсем, – присаживаясь рядом, мягко укорил друга Григорий Алексеевич. – И ты мог бы спокойно работать, не отвлекаясь на всякие досадные мелочи. Я запретил бы прислуге вообще в твою комнату входить!       – Ты едешь в имение? Когда? – Константин, казалось, не расслышал предложения вовсе. И его следующая реплика подтвердила, что и впрямь не слышал, не слушал, был, как всегда, весь в своих мыслях. – И ведь самое отвратительное – чудовищем в этой истории снова объявят меня! – в сердцах рубанул он воздух. Вскочил и бросился вон из комнаты.       Через минуту донеслись его сдержанные извинения вперемешку с укорами и отчаянными просьбами не убирать его комнаты совсем. Григорий Алексеевич словно наяву видел, как Котя целует маменькины ручки и обиженно выговаривает ей: «Неужто так сложно исполнить эту мою просьбу? Ну, не Луну же с неба я прошу!».       Наконец Константин вернулся в уже заметно приподнятом состоянии духа и улыбнулся с порога:       – Может быть, чаю?       – Котя, мы же собирались к Хитровым, – деликатно кашлянул Григорий Алексеевич. – Я зашёл за тобой, как ты просил.       – Да? – удивился Ветров. – Ну, тогда пойдём. Переоденусь только. – Он скинул домашнюю куртку, расправил её по спинке стула и скрылся за дверью, ведущей в спальню. Через пару минут вышел оттуда уже в сюртуке, на ходу пытаясь пригладить гребнем свои длинные, до плеч, волосы. Зубцы застревали в его пышной, крупными локонами рассыпающейся шевелюре, Ветров шипел и чертыхался.       – Не обязательно так спешить, – попытался успокоить его Григорий Алексеевич, но Константин, как обычно, не слышал. Бросив гребень среди бумаг, он поправил галстук, оглядел себя и вдруг цыкнул с досадой:       – Свечкой капнул. И как я не заметил? А, ладно! – тут же легкомысленно отмахнулся он. – Сейчас скипидаром отчищу. Кажется, на окне стояла склянка…       – Скипидар не возьмёт, – засомневался Григорий Алексеевич, с тревогой наблюдая новые метания Константина. – И, может быть, позвать лакея?       – Гриша, душа моя! – Ветров остановился напротив, глянул снисходительно, но с юмором, и откупорил тёмного стекла флакон. Плеснул на платок резко пахнущей жидкости. – Ты, я, лакей, маменька, министр и даже император – все мы люди. И каждому человеку нужно есть, одеваться – без этого он не выживет. И вот, на мой взгляд, очень глупо полагаться в таких вопросах, от которых зависит твоё телесное существование, целиком и полностью на других. Нужно уметь…       – Ты социалист! – засмеялся Григорий Алексеевич.       – Я христианин, – резко посерьёзнев, ответил Ветров. – И я не понимаю, почему в христианском государстве среди крещёных людей я должен чувствовать себя белой вороной. – Он прекратил тереть платком место, с которого соскрёб ногтем воск и прищурился близоруко. – Получилось?       Григорий Алексеевич подошёл, наклонился.       – А может, надеть другой? – робко предложил он вместо ответа, разгибаясь.       Ветров встретился с ним глазами.       – Другой?       – Да.       – Ну, у меня, положим, есть ещё старый. Который я выбросить собирался.       Григорий Алексеевич опасливо скользнул взглядом по не затёртым и не лоснящимся пока рукавам ветровского сюртука.       – Если уж даже ты считаешь, что его пора выкинуть, то лучше не надо, – твёрдо сказал он. – Лучше в этом. – И решительно подхватил его под локоть. – Пойдём.       ...       – А дальше? – мужчина за соседним столиком грустно улыбнулся и отпил свой кофе.       – Сейчас придёт папа, – царственно кивнула хозяйка столь неожиданно выключенного коммуникатора. Она была юна, но необыкновенно серьёзна. Её бежевый шёлковый костюм в стиле «petite madame» и пара атласных белых перчаток, лежащих возле кремового кожаного портмоне, оповещали мир, что владелица их приличная девушка из приличной семьи. И даже длинные светлые волосы стекали по спине так чинно, словно были обучены хорошим манерам.       – Вы можете подписаться на мой роман, и тогда о каждой новой главе вам будет приходить сообщение, – вежливо предложила она.       – И как вас зовут?       – Аня.       Мужчина неловко привстал, чтобы пожать протянутую руку, но в последний момент передумал и почтительно её поцеловал.       – А меня Григорий Алексеевич. Как вашего героя.       – Вы поэтому заинтересовались? – юная писательница оживилась и с детской непосредственностью придвинулась к столику нового знакомого. Она с надеждой уставилась на него наивными голубыми глазами. Глядя в эти сияющие вдохновением очи, Григорий Алексеевич почему-то подвис. «Анютины глазки. Незабудки», – пронеслось у него в голове. Он не был уверен, что это один и тот же цветок, он мало знал о фиалках, но отчего-то именно такое сочетание слов показалось знакомым. По изнанке груди что-то заскреблось, реальность пошла рябью. «Давление что ли?» – встревожился Григорий Алексеевич и слегка нахмурился.       – Не только, – поспешил отвлечься он от этих странных ощущений. – Не так часто в Париже натыкаешься на русский текст в чужом коммуникаторе. Вы здесь с семьёй? Что вы делаете в Париже, Аня?       – Учусь.       – И что вы изучаете?       – Религиозную философию.       – Нетривиальный выбор для XXII века.       – Этот выбор любому веку чужд, – неожиданно холодно ответила девушка.       Беседа забуксовала.       – А я здесь по работе, – стараясь затереть возникшую неловкость, поделился Григорий Алексеевич. – Я инженер. Вам, наверное, это скучно? Сколько вам лет?       Девушка дёрнула плечиком.       – Двадцать. А вам?       – А мне… намного больше, – грустно вздохнул Григорий Алексеевич.       – Тогда вы можете подружиться с папой, – подбодрила его девушка. – Он профессор.       – Ах, да! Мы же ждём папу! – Попытка улыбнуться вышла довольно жалкой.       – Я жду папу, – серьёзно поправила Аня. – А вы кого ждёте?       – А я просто устал и зашёл выпить кофе. И встретил вас.       – Значит, теперь мы, в самом деле, вместе ждём папу! – обрадовалась Аня.       – А о чём роман? – Григорий Алексеевич доцедил забытый за разговором кофе и по странной прихоти перевернул чашку вверх дном на блюдце.       – По большому счёту об оккультизме. А за основу сюжета взята биография одного русского философа.       – Вы, наверное, о нём дипломную работу пишете?       – Нет. Работу я пишу о сетевой литературе первой половины XXI века.       – Она разве как-то связана с теологией? – запутался Григорий Алексеевич. Он вспомнил про гадание и поднял с блюдца чашку, разглядывая потёки кофейной гущи на фарфоровых стенках.       – Что там? – неожиданно полюбопытствовала Аня.       – Хм… цветок. Вроде бы.       – Покажите.       Покрутив чашку так и эдак, Аня согласилась:       – Правда, цветок. Незабудка.       Григорий Алексеевич вздрогнул и снова почувствовал что-то похожее на морскую болезнь. Но углубиться в ощущения ему снова не дали – к столику подошёл улыбчивый, интеллигентный, неопределённого возраста голубоглазый седеющий блондин, который, выслушав восторженный рассказ Ани о приятном знакомстве с русским инженером, протянул руку и представился:       – Владимир Розанов, арабист.