Ноль Овна: По ту сторону

      − Тё-о-отка! Каштанка, эй! Сестра!!!       Когда Розен, не сдерживаясь приличиями, таки рявкнул во всю мощь своих лёгких, тётенька дрогнула и уронила на салфетку недоеденный бутерброд.       − Ну что ты орёшь? — возмутилась она. — Я не глухая. Задумалась просто. Чего тебе?       Розен скинул ботинки, стащил перчатки и прямо в пальто плюхнулся в кресло.       − Отчёт давай. «Чего», − передразнил он. Подумал и вытянул руки из рукавов, оставив пальто лежать в кресле на манер покрывала, на котором он теперь сидел как туземный вождь на шкуре льва. — Я свою работу выполнил? Выполнил. Подсознание твоё перепахал? Перепахал. Переоценку ценностей сделал? Сделал. Давай отчёт.       Тётенька вдумчиво изучила взглядом бутерброд, прежде чем откусить его, и невнятно промычала, жуя:       − Так ты же ещё вернёшься. В смысле, что не съехал ещё совсем. — И она легкомысленно помахала рукой.       − Что ты там мямлишь? И где бутерброд для меня? Я, между прочим, голодный, так что не отказался бы и от чего посущественней!       − Пойдём на кухню тогда. — Тётенька, вздыхая, выбралась из-за письменного стола. — У меня блинчики есть и котлеты с морковным салатом.       − А в салате кроме морковки что? — придирчиво выспрашивал Розен, отправляясь в ванную мыть руки.       − Яблоко, курага и немного укропа.       − И майонез?       − И майонез.       − Ладно. Давай свои котлеты.       Розен проворно уселся за стол и некоторое время молча жевал: весьма активно и с аппетитом.       − Пойми, сестра, − лениво поглядывая на блинчики, заговорил он, когда опустошил свою тарелку, — художества твои за отчёт не проканают. Ими только троллей твоих дразнить. Они же всё понимают буквально! Если кто-то из персонажей у тебя в очках, значит у тебя кинк на очки, если у него татарская фамилия, значит, ты хочешь татарина, если герой выпил водки, значит, ты хочешь, чтобы тебя напоили! Поэтому изложи всё доходчиво, с примерами, с расчётами, с картами.       − Ага, они посмотрят в карту, а выводы сделают свои, − размазывая по блинчику творог, возразила тётенька. — Потому что их так научили, а выбраться из привычного лабиринта им в голову не приходит: сразу бегут затверженным маршрутом. Всё заизвестковалось у них давно внутри.       − Да ты не думай, ты делай! — Розен в сердцах едва не смахнул со стола тарелку. — Остальное моя забота. Ты вообще пишешь не для них, а для науки. И чтобы для себя черту подвести, свои долги закрыть.       − И всё равно обидно, что они меня за человека не считают, сексисты проклятые, − откусывая свёрнутый конвертиком блинчик, пожаловалась тётенька. — Я для них только тело, которому нужны мужик и секс.       Розен фыркнул, едва успев проглотить чай.       − Да это у них просто специализация такая. Таков их уровень. Какая у них настройка, о том и думают.       − Кому настройка, а кому и сплошная расстройка!       Розен сморщился как от кислого и замахал руками.       − Ну, хватит, сестра. Сама же находишь себе приключения на пятую точку, а потом жалуешься. Хорош тюленить: вот что я пришёл тебе сказать. Котлеты это, конечно, хорошо, но отчёт они не заменят!

***

      Тома, не таясь, мог смотреть теперь на своего Жана сколько душе угодно. И он любовался им. Не как прежде: с мучительной жаждой распятого на солнцепёке человека, а так спокойно и радостно, как дерево, растущее на берегу полноводной реки, глядится в волны. Тома вспоминал себя прежним: сначала наивным мальчиком, для которого Жан был божеством, а знание амброзией, доступной только бессмертным. Какой острой тогда была страсть и желание просто быть рядом, сидеть у ног, смотреть, слушать, впитывать! Но первый же бокал этой амброзии неожиданно развеял волшебную дымку. Мир без неё оказался изрядно поношенным механизмом, прикрытым потрёпанными шелками жадной до чужих чувств материи. И всё равно было больно: понимать всё про себя, про свои чувства, про правила игры, за нарушение которых никто не спросит, и ждать, терпеть, покрываться пылью, превращаться в ломкий листок бумаги, исписанный секретными формулами счастья и вечного блаженства — бессмысленными, как ключ, которым нечего отпереть.       Но в этот раз они с Жаном были на равных. Тома хоть и вёл себя глупо поначалу, (исключительно оттого, что не мог сладить с непривычным телом и его жёсткими настройками, в которых бесстрастными кодами было записано его нелепое прошлое), он всё равно глядел на мир уже не отсюда, помнил своё бессмертие. Сам для себя Тома являлся теперь очень древним духом и своё юное тело собирался цинично использовать для того, чтобы жить так, как хочется, как хотелось. Но тут обнаружилась странная вещь: того, кому хотелось, больше не было. К тому же тело помнило то, чего между ним и Жаном никогда не бывало, и потому оно не очень-то и желало того, чем уже пресытилось. Тома стоило немалых усилий расслоить свои телесные воспоминания и понять, что человек, с которым всё было, с которым мирно прожил жизнь и так же мирно перешёл за грань земного бытия, вовсе не Жан. И одновременно непостижимым образом это был Жан, его вместилище, его тело, через которое он, бесплотный, касался своего возлюбленного. Это помнилось и в это хотелось верить.       А затем в сознании Тома всплыло то, что сразу очень захотелось забыть: как этот не-Жан предал, отказался от новой общей судьбы и показал пафосную, как средневековый сонет, шанхайскую карту, согласно которой он собирался родиться в далёком Китае и с юных лет отдаться на воспитание суровым бритоголовым монахам.       Как же Тома был зол! И тогда, и теперь. Он, и правда, готов был столкнуть Ли Вэя с балкона. Хотя у него уже был Жан — настоящий Жан, а не китайская подделка!       Тома машинально сортировал документы, поглощённый своими гневными мыслями, когда взгляд его споткнулся о нечто экстраординарное. «Братский суд» − эти слова просто выскакивали из скучного официального текста. Тома быстро переслал документ Жану и сам отправился следом. Постучался тихонько в дверь, заглянул встревоженно.       Жан жестом подозвал к себе поближе, усадил на колени. Взгляд его обжёг юного любовника как лава. Тот разглядел даже отблески подземного пламени в его чёрных глазах, так ему показалось.       − Как это понимать? — Тома с неприязнью покосился на текст и прижался потеснее к своему божеству, будто ища защиты от шипастых слов.       Жан огладил его с жадностью и страстью, как он, вечно полный жизни и жажды запредельного, умел. Тома казалось в такие моменты, что он вот-вот сумеет заглянуть за горизонт.       − Это война, мой мальчик, − не скрывая нечеловеческой и страшной какой-то радости, с улыбкой шепнул Жан. — Люди периодически забывают об истоках и зовут меня, чтобы устроить себе встряску. В этот раз они назвали это «братский суд».       − Но кто они такие, чтобы судить тебя? — возмутился Тома, любовно укладывая пальцами волосы своего дорогого Жана, которые невольно растрепал.       − Ну, давай разберёмся. — Тот улыбнулся уже широко и благодушно. − Читай вслух.       Тома выпрямился, поправил очки, которые носил из чистого пижонства, как Жан носил запонки и галстучную булавку.       − «Глубокоуважаемый господин Туссен!» Ну ничего себе! Ни титула, ни духовного звания! — возмутился Тома. — «Братский совет посвящённых приглашает Вас явиться на братский суд…» Какая дурацкая тавтология! − шепнул он гневно. — И что это за организация? Что-то вроде профсоюза?       − Активисты. В сердца которых стучит пепел Клааса, − усмехнулся Жан.       − «Члены Совета озабочены…» А у этих членов есть имена?! — Тома злобно выдохнул и нервно дёрнул головой, как боксёр, разминающий шею перед поединком. — «…озабочены Вашим тесным сотрудничеством с гражданским правительством, которое, как известно, находится под сильным влиянием чуждых нам учений и сил. У нас имеются доказательства Вашего непосредственного участия в принятии преступных решений гражданских властей и продвижении крайне невыгодных посвящённым проектов. Мы требуем прекращения вредной для посвящённых деятельности, а также отчёта руководства Ордена уранистов обо всех контактах с правительством с целью установления контроля над потенциально опасной активностью входящих в Ваш Орден братств.» Они имеют право требовать от нас отчёта? — насторожился Тома.       − Если бы имели, не писали бы гневных писем. — Жан потянул Тома на себя, уткнулся носом ему в шею и втянул в себя его запах с таким удовольствием, как будто собирался любовника сожрать. — Недавно подрезал у братьев наших каменщиков очень выгодное дельце. Вот и результат. Зови Родольфо и Вольдемара, будем думать, что с этим делать.