My church offers no absolutes

Ее зовут Розмари, и впервые Вианн встречает ее около церкви. Она в длинной юбке в пол, и единственное, что может заметить Вианн — стройные белые лодыжки, когда Розмари приподнимает подол, чтобы не намочить ткань в луже. На ней простые черные балетки. Вианн не верит в Бога и не ходит в церковь. Она не афиширует это, но уверена, что ее все осуждают. Их городок крохотный до того, что она, выходя на улицу, знает каждого, кто идет ей навстречу. Кроме нее. Розмари. Роз-ма-ри. Она катает это имя на языке. Оно пахнет корицей и ладаном, а на вкус сладковатое и терпкое, как вино. Роз-ма-ри. Розмари тонкая и гибкая, как веревка. Взгляд карих глаз у нее устремлен в пол, но порой, когда она поднимает глаза, их свет обжигает. Вианн торопится, проходя мимо церкви, но чувствует на себе ее взгляд. У Розмари волосы рыже-русые, убранные в низкий узел на затылке, а блузка струится по худой грудной клетке и плечам молоком. Вианн не может отвести взгляд от ее тонкого запястья, которое выглядывает из-под узкой манжеты. Розмари носит круглые аккуратные очки в тонкой черной оправе, а из-под воротника видна нитка, на которой болтается крестик. Вианн водит машину, читает классическую английскую литературу, совершенно не умеет рисовать и планирует сбежать из этого города, как только накопит денег. Вианн работает бариста в кофейне, улыбается широко посетителям, но они берут кофе у нее с опаской. У Вианн стрижка, открывающая шею и уши, волосы кудрявятся, как у мальчишки, на шее не висит крестик, на губах винная помада, а туфли у нее не черные, как у других девушек. Вианн не ходит в церковь и среди колец, унизывающих ее тонкие пальцы, нет ни одного обручального. Когда Вианн оскорбляют за спиной, она улыбается. Когда осмеливаются оскорбить в лицо, она смотрит дерзко, вызывающе, звенящим голосом выплевывая ответы. И больше они не осмеливаются. Однажды вечером Вианн едет мимо церкви из продуктового. Льет дождь, и дворники на стекле работают, не переставая. Взглядываясь в темноту, Вианн видит одинокую фигурку около дверей церкви и подъезжает ближе. Она высокая и стройная, зябко обхватывает себя руками. Стоит под навесом в свете одинокого фонарика над дверью, но темнота окутывает ее со всех сторон. Вианн опускает стекло.  — Эй! Тебя подвезти? Розмари бросается к ее машине как к спасательному кругу. Ее черные туфельки стучат по мостовой, но их звук приглушает шум дождя. Влезая в машину, девушка тянет узкие ладони к печке и вдыхает с наслаждением.  — Спасибо большое, я надеялась поймать попутку или поздний автобус, но ничего не ехало. Вианн впервые смотрит на нее так близко. Подмечает ровный нос, молочную кожу, тонкие бледные губы. Глаза у Розмари огромные и печальные. Плечи, бедра узкие, груди нет совсем, кажется, но у Вианн странно теплеет в животе, когда она глядит на Розмари.  — Да не за что, обращайся, — хмыкает Вианн и протягивает руку девушке. — Меня зовут Вианн, кстати.  — Вианн? — темные ресницы взлетают, взгляд опаляет Вианн огнем — настороженный, недоверчивый, а потом веки опускаются, и жар гаснет. Взгляд вновь прячется под ресницами, как будто закрывают ставни.  — Неужели я настолько популярна? — с горечью осведомляется Вианн, выкручивая руль и въезжая в ряд. — Да, я Вианн, я сатана во плоти. У меня ведь такая репутация в этом идиотском городке?! Возможно, Вианн не стоило срываться, но был тяжелый день, и она только глубоко вдыхает через нос, пытаясь успокоиться. Розмари отдергивает руки от печки и сидит, вжавшись в кресло, явно напуганная. Ну да, — про себя хмыкает Вианн. Конечно, она сидит в машине со страшным неверующим монстром, а этот монстр на нее еще и орет.  — Прости, — Вианн пытается заставить себя звучать мягче, но с этим у нее всегда были проблемы. Вианн — резкая, как рывок чеки из гранаты, как клекот птицы. Розмари — волна, тихо омывающая песочный берег.  — Ничего, — позволяет себе улыбнуться краем тонких губ Розмари. После этого они едут в молчании, и чтобы не слушать тишину, Вианн выкручивает радио. Играет что-то из репертуара Hozier, и Вианн тихонько подпевает.  — She is the last true mouthpiece, every Sunday's getting more bleak, fresh poison each week, «we were born sick», you heard them say it… Барабанит по рулю в такт песне, она знает текст наизусть, и ей по-настоящему нравится эта песня, и на секунду она даже забывает о присутствии Розмари здесь. Она открывает окно, чувствует, как капли дождя вплетаются ей в волосы, делает громче.  — Take me to church!.. — голос взлетает птицей вверх, когда басы колоколами бьют начало припева. Ей даже хочется смеяться впервые за этот бесконечный день, она подпевает уже в голос, когда вдруг осекается, поймав взгляд Розмари.  — Прости, — откашливается смущенно и краем глаза смотрит на девушку. — Люблю эту песню, хотя петь на людях терпеть не могу.  — Мне тоже нравится петь, — тихонько делится Розмари и робко улыбается. — Я пою в церковном хоре, может быть, вы слышали.  — Это здорово, — с искренним одобрением кивает Вианн. — Только жаль, я не слышала, как ты поешь. Я не хожу в церковь.  — Ох, точно, — Розмари спохватывается, и ее бледные щеки чуть розовеют — то ли отогревается, то ли смущается. — Простите, я не хотела вас обидеть.  — Да чего тут обижаться, — хмыкает Вианн. — Я не скрываю это. Куда сейчас поворачиваем? И хорош меня на «вы» называть, я не настолько старше, мне всего двадцать три. А тебе?  — Мне девятнадцать. Направо, — Розмари кутается в свою блузку и, заметив это, Вианн, не глядя, шарит рукой по заднему сиденью и кидает девушке свой старый свитер.  — Надень, согрейся. Нам куда вообще?  — Через кафе «Бродвей», и до самого поворота на выезд, — отвечает Розмари, натягивая на себя свитер.  — Далековато. Как же ты до своей церкви добираешься?  — Когда как, иногда на попутках, с утра на автобусах. Класс. В воскресенье автобусы ходят в пять тридцать утра, в четыре часа дня и в восемь вечера. Не удивительно, что девчонка промерзла до костей.  — Невероятно, — бормочет про себя Вианн и поддает газу. Вианн честно не понимает, почему люди ходят в церковь. Сколько бы она ни пыталась поверить в Бога, она чувствовала лишь гнетущую, морозную пустоту, от которой хотелось выть. Небо молчало, когда она взывала к нему. И Вианн пыталась верить, пыталась найти почву под ногами в религии, но не выходило никак — сперва она злилась на себя, а потом отпустила. И все стало правильно. От небес ничего не осталось, лишь черные дыры, в которых она видела боль и одиночество, и ее накрест распотрошенная грудь тому подтверждение. Розмари похожа на веточку, которую переломать так просто. Тонкие пальцы лежат на коленях, и Вианн думает о том, что они не созданы для молитв. Голова склонена к груди, взгляд под завесой прячется, рыжие волосы в свете фонарей сияют нимбом. «Всякий, кто призовет имя Господне, спасется». Вианн не хочется спасаться. Вианн хочется целовать длинную нетронутую шею, пальцы перецеловывать — все до единого, как к святыне губами приложиться и открыть свое сердце, как не откроет ни одна молитва.  — Вот мой дом, — наконец говорит Розмари и отстегивает ремень. — Спасибо, что подвезла. И улыбается. Впервые широко и искренне, как Вианн еще не видела. Что-то падает вниз внутри у Вианн и никак не хочет возвращаться. Какая-то деталь выпадает из пазла и никогда — Вианн знает — не встанет на место.  — Обращайся, — зеркалит эту улыбку Вианн и получается даже не вымученно.  — Ну, пока, — девушка теребит лямку сумочки, видимо, думает, пожать ли руку или обнять, или… Вианн первая протягивает ладонь. Потому что не хочет, чтобы эта Розмари сломала себе все мозги, и потому что ей чуточку хочется наконец-то коснуться. Ладонь у Розмари прохладная и мягкая. Вианн по привычке пожимает крепко и охает, когда Розмари морщится.  — Прости-прости, я не хотела. Не рассчитала силы.  — Нормально, — улыбается Розмари. — Еще раз спасибо. До встречи. И, легкая, невесомая, гибко выскальзывает из машины. Накрывает голову сумочкой, чтобы не промокнуть, бежит к дому. Вианн не может найти в себе сил поехать наконец домой, потому что ей кажется, что тогда магия кончится. И Розмари забудет о ней. Их встреча, неуклюжая и искренняя, превратится в безразличное «привет», когда они будут пересекаться на улице. А где еще им пересечься? Не в церкви же. Вианн боится такого исхода. Она бросает косой взгляд в сторону дома и вдруг понимает, что Розмари, неуклюже кутаясь в ее свитер, все еще копается в крохотной сумочке. Вианн, морщась, выходит из машины, вздрагивая, когда холодные капли дождя попадают на нее кожу, подходит к девушке вплотную.  — Что такое? Розмари оборачивается, и Вианн замечает, что ее тонкие губы дрожат — то ли от холода, то ли заплачет вот-вот.  — Ключи, — это у нее вырывается всхлипом. Все-таки плачет. Черт, как маленький ребенок плачет, и дождь вообще это скрыть не способен.  — Потеряла? — Вианн сует руки в карманы кожаной куртки и выдыхает облачко пара в воздух. Тоскливо думает о том, как же ей хочется курить. Розмари судорожно мелко кивает, сглатывая слезы. Вианн вспоминает свои планы на вечер — «Кошмар перед Рождеством», суши и, вероятнее всего, какие-нибудь вредные пончики. Что ж, Вианн привыкла, что все идет не по плану. Правда, обычно «не по плану» означает, что в супермаркете закончились ее любимые пончики, а не верующую девушку, которая привлекает Вианн не как гипотетический собеседник. Если Господь где-то там и есть, то он тихо ржет в кулак. Наверное, Розмари думает иначе, что-то вроде «ну, если Господь хочет, я буду милой с этим демоном в кожаной куртке, потому что пути Его неисповедимы», но Вианн искренне пофигу.  — Лезь в машину, — вздыхает глубоко Вианн. Розмари не трогается с места.  — Зачем? — хлопает глазами она растерянно.  — Ну, ты планируешь промокнуть тут или ночевать прямо здесь? — осведомляется устало Вианн и протягивает Розмари руку. Когда они оказываются в спасительном тепле машины, первым делом Вианн закуривает. И забивает болт на изумленные глаза Розмари.  — Ты куришь? — тихо спрашивает она, и Вианн хочется закатить глаза, потому что, господи, неужели не очевидно?  — А не видно? — хмыкает Вианн и затягивается.  — Но ты же… девушка, — снова подает Розмари голос. — Девушкам неприлично курить.  — Знаешь, пару десятков лет назад девушкам и голосовать нельзя было, — Вианн смотрит прямо глаза Розмари и чувствует, что тонет. Безвозвратно. Глаза у нее теплые и добрые, и от этого Вианн чувствует невыносимую вину за свои чувства. Не смей трогать ребенка, — приказывает она себе и выдыхает дым. — А сейчас, как видишь, можно. Много что может быть неприлично, но я считаю, что девушка может делать то, что хочет. Ну, и то, что не противоречит законам штата. Розмари улыбается, но тут же ее улыбка меркнет. Вианн не желает углубляться в это, поэтому спрашивает:  — Тебе есть куда пойти? Родственники? Друзья? Розмари медленно качает головой. Ее ресницы слиплись от слез. Вианн дрожит от желания осушить эти слезы губами.  — Поехали, — наконец выдает Вианн, заводя двигатель.  — Куда? — и снова хлоп-хлоп этими ее ресницами.  — Ко мне, — вздыхает Вианн, выбрасывая окурок и закрывая окно. — А что, есть еще варианты? Поспишь у меня ночь, а там вызовем службу, или дубликат сделаем, подумаем. Не тут же тебе мерзнуть. И они едут до дома Вианн. Радио что-то негромко мурлычет, а Вианн краем глаза смотрит на то, как Розмари убирает влажные пряди с лица, как натягивает на тонкие пальцы рукава шерстяного старого свитера. Вианн любуется на самые простые жесты и движения, потому что видит в Розмари святыню. Какие, к черту, иконы, когда кожа Розмари светится, будто лунным светом изнутри напитана? Как можно любить Бога превыше всего, когда губы Розмари смыкаются и размыкаются, когда она дышит загнанно, будто бы гонятся за ней? Вианн смотрит прямо и открыто, скользит взглядом по чертам Розмари, а она будто бы и не чувствует — лишь один раз вскидывает глаза молнией, но тут же опускает, перехватив спокойный взгляд Вианн. У Вианн домик небольшой, но уютный. Она отпирает дверь, снимает куртку, стряхивая мокрые капли на коврик у двери, и они оставляют темные следы.  — Заходи, — говорит равнодушно, а сердце постукивает в такт подошвам Розмари. Она никого не пускает в свой дом — не в этом городе, здесь никто не имеет права зайти сюда. Здесь все, что она имеет — враждебные взгляды, тычки, толчки плечами на улице и сальные выкрики.  — У тебя хорошо, — улыбается Розмари робко, оглядывая прихожую.  — Разувайся и иди в зал, — распоряжается Вианн, кидая ключи на комод. — Там плед вроде бы есть, а я сейчас тебе принесу сухую одежду. Посмотришь со мной фильм какой-нибудь, поедим вредной еды, а потом я постелю тебе на кровати.  — У тебя две кровати? — наивно вопрошает Розмари. Вианн подавляет порыв закатить глаза.  — Нет, одна, но у меня нет дивана, поэтому постелю тебе на кровати. — А где ты будешь спать? Вианн все-таки закатывает глаза.  — Я не буду спать. А если и буду, то в кресле. Розмари непонимающе хмурится, но молчит. Вианн заходит в свою комнату, закрывает дверь, выдыхает и сползает на пол. Ее ноги не держат оттого, что Розмари так близко, смотрит своими чистыми глазами, в которых вселенная плещется, а Вианн не имеет возможности коснуться ее. Вианн любит держать все под контролем, любит крепкий виски и пьет только белое вино. Вианн читает Фредерика Стендаля и Джоанн Харрис, любит классическую музыку, особенно Бетховена и Шостаковича. Вианн любит девушек больше, чем парней, а кофе больше, чем людей. Вианн пьет кофе с медом и любит танцевать одна, а еще она чувствует, что эту ситуацию держать под контролем у нее не выйдет. Она утыкается в свои ладони, ощущая на коже прохладный металл колец, бесслезно всхлипывает, чувствуя растущую беспомощность и любовь в своем сердце, понимает, что падает в эту любовь без права спастись, понимает, что этого права у нее-то и не было. У Вианн аллергия на кошек, невероятная любовь к кружевному белью и черным пальто, родинка над губой, около тысячи долларов на счете в банке и удивительная способность привязываться не к тем людям. Вианн думает о том, что было бы здорово жить в Нью-Йорке, влюбиться в какую-нибудь развязную, у которой в горле рэп, а во взгляде стеб, чтобы от ее взгляда лампочки лопались, чтобы выгибалась податливо от каждого касания, чтобы была чуткая и чтобы ласки ей хотелось. Вианн понимает, что влюблена в девушку, которая никогда не ответит ей взаимностью. У этой девушки еще нецелованные губы, крохотные ступни и крестик на шее. Эта девушка ходит в церковь каждое воскресенье, а кружева блузки обнимают ее тонкие запястья пеной морской. Вианн берет себя в руки, как и всегда. Достаёт из шкафа свой свитер и пижамные штаны, теплые носки и возвращается в зал, где сердце ее проваливается куда-то, когда она видит, как Розмари распускает жар своих волос, и волосы мягкими влажными колечками кудрей спускаются по тонким плечам. Вианн замирает у двери и шевельнуться не может. Смотрит, как свет тусклой лампы искрами оседает в рыжих волосах, как тонкие белые пальцы расчесывают пряди. Розмари была хороша той неброской, неяркой красотой, которой никак не могла похвастаться Вианн. Кажется, шагни такая, как Розмари, назад — сольётся со стенкой, и как же было ошибочно так думать. В ней было то, что Вианн всегда ценила в редких людях — влюбиться в Розмари можно было не с первого взгляда, но лишь со второго, и тогда уже никогда она тебя не отпустит, никогда тебе не освободиться, умирать будешь, а вспомнишь эти волосы, глаза, ресницы, вспомнишь взгляд и тихий голос. Розмари оглядывается на Вианн и чуть улыбается.  — Я включила обогреватель, — говорит немножко виновато. — Да пожалуйста, — Вианн отмирает и плюхается на диван, протягивает Розмари одежду. — Держи, совсем ведь промокла. Ты есть хочешь?  — Угу, — Розмари опускает глаза.  — Отлично, я как раз суши заказать хотела. Переодевайся. Слова застревают в горле, когда рубашка соскальзывает с чужого тела и падает на пол, будто пена у ног Афродиты. Розмари стоит спиной, и Вианн, сглотнув ком в горле, не находит в себе сил отвернуться. Тонкая линия позвоночника усыпана бледными пятнышками веснушек, и Розмари выпутывается из юбки-солнца, длинной и темной, обнажая белизну узких бедер. На ней нет бюстгальтера, и Вианн не может оторвать взгляда от изгибов тонкого, стройного тела. Розмари натягивает свитер. У Вианн перехватывает дыхание от мысли, что он касается ее груди. Когда Розмари оборачивается, Вианн надеется, что ее щеки не полыхают заревом буйного, хмельного пожара. Вианн надеется, что Розмари спишет это на тепло комнаты. Розмари улыбается.  — Суши? Ночь они не спят. Сидят прямо на полу, едят суши — Розмари вилкой, Вианн палочками, пачкают ковер соевым соусом, а еще вином, потому что Вианн не смогла не открыть бутылку. Они говорят. Много говорят и, пожалуй, Вианн никогда не чувствовала себя настолько дома, как сегодня. Когда Вианн тихо спрашивает у Розмари о Боге, та тихонько гладит ее ладонь своей и говорит, что не нужно. И Вианн понимает без слов. Не сегодня. Не в эту ночь, когда за окном хлещет ливень, а в ее квартире так тепло и уютно. Не тогда, когда Эдвард в очередной раз целует Вивьен, а она скачет по номеру отеля и фальшиво напевает «Pretty Woman». Не тогда, когда ладонь Розмари лежит на ее ладони. Розмари засыпает лишь под утро, из последних сил сжимая руку Вианн. А в следующее воскресенье Вианн впервые идет в церковь.

***

Она долго мнется, прежде чем пересечь дорогу и подойти к воротам. Кажется, весь город собрался на мессу, и поток прихожан гудит, здороваясь друг с другом и спрашивая что-то о жизни. Одно мгновение Вианн завидует им — она тоже хотела бы вот так вот влиться в эту струю, тоже ловить чьи-то приветливые взгляды и быть своей. Может быть, почву под ногами иметь. Может быть, верить. Вианн ни во что не верит, и не то чтобы ей это нравилось. Она собирается с силами и переходит дорогу. На секунду малодушно закрывает глаза, думает «господи, ведь меня ждал третий сезон очень странных дел, почему я иду туда». А потом высоко поднимает голову и шагает в церковь. Ее оглушают шепотки и смешки. Смотрят на нее искоса, насмешливо и удивленно. Видимо, ждут, что из нее прямо сейчас начнут исходить демоны. Вианн пытается не слушать, когда садится на самую дальнюю скамью. Вианн делает вид, будто все ее не колышет, врет, конечно же, но себя не обманешь. Ей каждый взгляд осуждающий — игла, а каждый смешок шрамом остаётся на коже. Вианн сцепливает зубы и молчит. Немного осталось, она здесь не для этого, она не будет еще шире делать пропасть между ней и горожанами.  — И что она пришла?  — А волосы-то, волосы — мальчишка!  — Губы красным накрасила, и не стыдно ей в храм Божий в таком виде!  — Может, подлизаться пытается?  — Безбожница! Голоса громче становится, и Вианн впору затыкать уши, будто это поможет ей, но тут вдруг выходит хор, и все затихают. Вианн тоже сидит, боится дышать даже, но видит в первом ряду Розмари. На ней белая газовая туника, и волосы водой по плечам струятся, сияют тускло, а глаза прикрыты, щеки алеют легким румянцем. Она так прекрасна, что Вианн не может глядеть на нее. Сначала они читают молитву. Вианн, честно говоря, едва не засыпает, не дает ей только лицо Розмари и ее голос. — Радуйся, Мария, благодати полная, Господь с Тобою, благословенна Ты между жёнами, и благословен плод чрева Твоего Иисус. Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей. Аминь. Они начинают петь. Звонкие хрустальные голоса раздаются в утреннем тумане, прихожане подпевают, и Вианн прикрывает глаза, даже среди сотни голосов различая Розмари. Мы гуляем по воздуху, мы плаваем в лунном свете неба… Вианн погружается в эту чистоту и свет, погружается в любовь, которой она недостойна. Вианн хочется плакать, но к черту это, ей не о чем жалеть, вот только еще одна ложь. Потому что в такие секунды Вианн так остро ощущает, как хочется уснуть, а проснуться совсем иной. Нормальной. Хорошей и доброй, с чистым разумом, сердцем и легкими. Чтобы волосы вились по плечам, а она их перевязывала белой лентой. Чтобы носить платье в мелкий цветочек, тянуть молочные коктейли через трубочку, чтобы на свидания с парнем бегать — смелым и надежным, чтоб за ним как за стеной каменной, чтобы поддержал, если она без сил. Чтобы была она хрупкой и ласковой, женой была хорошей и матерью заботливой, и чтобы не было этой поломанной пружины в ее голове, чтобы внутри ничего не сбоило, чтобы была правильной. Вианн не знает, откуда в ее душе эта инородность, эта любовь и сомнение, которые не позволяют ей стать единым целым. Я держусь очень крепко, я окунаюсь в полночную синеву… Вианн смотрит на Розмари. А она прекрасна. И как будто нет никого здесь, кроме них и Бога. Который, может быть, и существует где-то. И Вианн на секунду кажется, что они с Розмари едины, но тут же понимает, как широка пропасть между ними. Бездна, у края которой танцует Вианн. Потому что разница между ними небольшая, но она разделяет их навеки. Потому что Розмари окутана лучами Божьей любви и светом, а Вианн в вечной тьме останется, потому что верить не способна. Неправильная она, наизнанку вывернутая, выпотрошенная, и одиноко ей, сука, и любить хочется, и верить. И любимой быть. Не способна. Слабая кукла с набекрень повернутыми мозгами. Оказалось, что я могу высоко летать рядом с тобой… Вианн наклоняет голову так низко, чтобы никто не увидел ее слез. Потому что ей кажется, что Розмари поет ей. И тогда вскипает в сердце беспричинная, непонятная ярость — отчего же так, почему, если Ты есть любовь, Ты мою любовь не принимаешь? Почему им можно, а мне нельзя, Боже? Небо молчит. Розмари поет. А Вианн стряхивает слезы с ресниц. Тушь размажется, а этого нельзя. Вианн хочется быть красивой, даже если ей не для кого.

***

Идут дни. Медленно, осторожно идут, и Вианн чувствует перемены в себе. Будто бы к весне все расцветает. Только на дворе осень — слякотная и прохладная. Каждое воскресенье Вианн теперь ходила в церковь. Ненавидела все это до зубовного скрежета, хотела бы убить каждого, включая священника и его монотонные проповеди, но улыбка Розмари того стоила. Вианн теперь с утра приходила в церковь, слушала хор, утопая в чужом голосе, потом выскальзывала, выкуривала пару сигарет и отправлялась ждать Розмари в местное кафе. Читала что-нибудь из Бронте, досматривала любимые сериалы, выписывала что-нибудь интересное и полезное в блокнот, выпивая по несколько чашек медового кофе и заедая все это карамельными пончиками, потом снова шагала к церкви и забирала Розмари. За этот месяц Вианн узнала о Розмари много. Например, что живет она с шестнадцати лет одна, мать в живет в пригороде, и они с Розмари видятся очень редко. Розмари, как и Вианн, было чертовски одиноко в пустой квартире. Пила она чай с тремя ложками сахара, любила травяной и фруктовый. Закалывала водопад волос своей единственной заколкой — длинной палочкой с красивой ручкой, больше похожей на атрибутику из «Гарри Поттера». Розмари любила Вивальди, любила «Ривердэйл» и Колин Маккалоу. Розмари любила смеяться. Розмари часто и много плакала, и была в эти моменты такой красивой, что Вианн разрывалась на части — ей было больно за Розмари, хотелось утешить ее, забрать ее боль себе. К черту, ведь не убудет с Вианн, столько боли на ней уже было, столько вины она тянет за собой, шлейф ошибок тянется, и Вианн справится с любой болью, но Розмари эту боль не отдаёт. Розмари касается легкими пальцами ладони Вианн, смотрит благодарными глазами, утихомиривает жар, снимает безумный гон, исцеляет лихорадку, и Вианн смотрит в ответ в эти большие глаза и чувствует, как ее с головой накрывает любовь, огромная, будто вода. Вианн подсаживает Розмари на «Очень странные дела» и «Агента Картер», и Розмари смотрит с удовольствием. Вианн нравится тот факт, что Розмари в восторге от Пегги Картер. Честно говоря, Вианн и сама от нее в восторге — еще бы, роскошная женщина с красной помадой, которая пытается выжить в мире, который принадлежит мужчинам. Вианн всегда старалась быть похожей на таких девушек, но от Розмари этого не ожидала. А Розмари смотрит на экран огромными глазами, полными восхищения, говорит: «она лучшая». Говорит: «если бы все женщины были такими, мир бы стал лучше», и Вианн грустно улыбается ей. Слишком уж знакомы ей дамочки, что смотрят на нее в церкви огромными глазами, а потом обсуждают молодого священника. Слишком уж непонятны ей порывы подобных, которые выходят замуж в девятнадцать, а в двадцать уже нянчатся с детьми и ненавидят свою жизнь. Вианн не хочет быть похожей на них, но ей так больно быть одной. Ни друга, ни любви в этом чертовом городе. Но ничем она, по сути, и не отличается от этих девушек. Итог ведь всегда один. Шесть футов под землей. Однажды она собирается с духом и решается. Долго ищет себе оправдания, чтобы не выходить из дома, дольше обычного возится с тем, как выглядит, в итоге останавливаясь на несвойственном ей платье ниже колен глубокого темно-синего цвета с наглухо закрытым горлом. На ее ногах больше нет винных задорных туфелек, впервые за много дней она надевает черные балетки. Красной помадой не красит губы, ее лицо слишком бледное без нее, и она глядится в зеркало и не узнает себя. В церкви темно и пусто. Горят свечи, пахнет ладаном и чем-то восковым, с одной стороны, совершенно непереносимым, с другой — даже приятным. Ее шаги тонут в тишине стен, Вианн чувствует себя не на своем месте, Вианн чувствует, будто переступила черту. Она спрашивает у пожилой женщины, стоящей у алтаря, есть ли здесь священник. Та показывает, и Вианн опустив голову, шепотом благодарит. Ей стыдно и стыло. Она чужая здесь, она чувствует, будто вторглась в чей-то дом, куда ей — резкой, бесстыжей, неверующей — просить о снисхождении? Она становится на колени в узкой комнатке. Делает это впервые, хорохорится, строит из себя смелую и насмешливую.  — Я не знаю, как тут все устроено, но в фильмах говорили что-то вроде «отец мой, я согрешила», — резкий смешок, будто сама себе не верит.  — Слушаю тебя, дочь моя, — мужской голос, спокойный, глубокий. Вианн искоса смотрит в решетку окошка, видит аристократичный профиль, посеребренные волосы у висков.  — Я впервые на исповеди, — зачем-то уточняет Вианн.  — Да, твой голос мне незнаком, значит, ты не из прихожан, верно? Чего же ты хочешь?  — Совета, — шепчет Вианн тихо и быстро, утыкается лбом в переплетенные пальцы, металл колец больно давит. — Я хотела бы спросить совета, отец мой. Мне больше не у кого спросить — у меня в этом городе нет ни родных, ни друзей, да и никому я здесь не доверяю. А вы… Вы ведь вроде бы храните тайну исповеди, да? Вот я и пришла за советом.  — Слушаю.  — Я не верю в Бога. Наверное, я вообще ни во что не верю, и да, это очень грустно, конечно, но речь не об этом. Суть в том, что мне не дает покоя один вопрос. Я читала Библию, и там есть цитата: «Не ложись с мужчиной, как с женщиной», иначе будешь вечно гореть в муках и бла-бла-бла. Так вот. Эта штука работает и с женщинами, да?  — Полагаю, да, — голос у священника такой же невозмутимый и спокойный, он будто бы вовсе не злится на дерзость. — Это твой вопрос?  — Нет, нет, — торопится Вианн и быстро, проглатывая слова, говорит. — Вопрос не в этом, это просто уточнение. Мне важно знать вот что — Бог есть любовь, так, да? И для него самое главное — любить ближнего как самого себя? Любить всех вокруг, а с любимым человеком быть еще более нежным и добрым, верно?  — Верно, — мужчина чуть улыбается, Вианн слышит по голосу. Она собирается с силами, вцепляется в скамейку крепко-крепко, до белых костяшек, до боли, сжимает зубы и медленно, будто заколачивая гвозди сквозь свои ладони, спрашивает:  — Тогда ответьте мне, святой отец. Почему, если я люблю девушку, людям позволено пинать меня и втаптывать в грязь, если Бог есть любовь, и Он принимать эту любовь должен любой? Молчание долгое и вязкое, как кровь. Шире и шире разрастается пропасть в сердце Вианн.  — Ответить тебе то, что написано в Священном Писании или то, как я думаю?  — А так можно? — Вианн вскидывает голову.  — Пожалуй, раз ты не прихожанка, то можно. Думаю, что Бог и правда принимает нас любыми, ибо мы все дети Его. Как родитель, любящий ребенка, будь он убийцей, вором или прелюбодеем, Он принимает и любит нас. Позволь вопрос мне, дитя. Ты любишь эту девушку как мужчину? Вианн задумчиво кусает ноготь на большом пальце.  — Не знаю, честно говоря, можно ли так сказать. Я люблю ее так, как девушкам принято любить мужчину, это верно. Но как я могу сравнить эти чувства, если она сама женственность и чистота?  — И любовь твоя к ней греховна?  — Если вы спрашиваете моего мнения, святой отец, то я лично считаю, что любовь греховной быть не может. Что может быть священнее, чем любовь?  — Но зачем ты тогда пришла, если твое мнение уже сформировано? Вианн сглатывает, сжимает пальцы в кулаки. В груди болит, так ноет, будто пуля попала, навылет прошила.  — Девушка, которую я люблю… Она верующая. И я… Мне кажется, что она никогда не простит меня за мои чувства. Кажется, что Бог не простит. Ни меня и мои чувства, ни ее… Если… Если я втяну ее в это. Ей так важен Бог, и любовь ее к Богу сильнее, чем любовь ко мне. Бог не простит, если так все выйдет. Вианн смаргивает слезы с ресниц. Розмари танцует под негромкое бормотание радио в ее кухне. Вианн закрывает лицо руками. Розмари обнимает ее, вплавляется в ее тело.  — Бог простит, — говорит священник негромко и Вианн чудится улыбка в его голосе. Вианн идет домой, уставшая, выжатая, думая о том, кто принимает нас — Бог или люди вокруг. Думает, от кого осуждение. Думает, кто устанавливает грань на самом деле, кто расставляет точки. Ей бы хотелось, чтобы ее приняли — Бог и Розмари. Она идет, видя, как небо чернеет под вечер, и встречает около своей двери Розмари. Она говорит с тихой улыбкой «я ждала тебя». Она в свитере Вианн — темно-зеленый, огромный, в нем, наверное, могла бы поместиться еще одна такая Розмари. Вианн улыбается в ответ, отпирает дверь. Шутит, что пора бы и Розмари иметь свой комплект, раз она у Вианн бывает чаще чем дома и, о господи, нет, это не предложение переехать, Розмари, остановись. Вианн не рассказывает о том, куда ходила и где была, но Розмари инстинктивно все чувствует, она чувствует Вианн. И просто улыбается ей. Когда они заходят, Вианн ставит на плиту чайник и наливает — себе черный кофе и бокал вина, а Розмари чай с травами и корицей. Они сидят на полу в зале, и кажется, что все хорошо, но в уголках глаз Вианн собираются слезы, потому что в голове у нее раздрай, потому что она не понимает, что ей делать дальше. Всю жизнь она живёт в этом крохотном городке, всю жизнь смеялась заливисто, когда ей плевали вслед, всю жизнь считала, что если тебя считают отбросом, если не можешь вписаться в общество — гордись этим. А теперь она сама жаждет стать одной из них, стать нормальной ради того, чтобы хотя бы на мгновение перестать чувствовать одиночество. Вианн вытирает тыльной стороной ладони непрошенную слезу, надеясь, что Розмари ее не видит. И, не давая себе ни секунды отступить, беспомощно утыкается Розмари в плечо. Ища защиты. Позволяя себе секундную слабость. Просто Вианн очень устала. Вианн кажется, что она слышит всхлип, но пальцы Розмари, прохладные и легкие, вплетаются ей в волосы, путаются в мальчишеских кудряшках, нежно висков касаются. Вианн откидывает голову, чтобы взглянуть в лицо Розмари. Глаза у нее чуть покрасневшие, губы дрожат. Но она улыбается уголком губ, понимающе, с жалостью, и Вианн впервые не чувствует себя жалкой, когда на нее так смотрят. Вианн отвечает ей усталой, вымученной улыбкой и прикрывает глаза. Статуэтка моя фарфоровая, девочка моя поломанная в темноте комнаты, слезы струятся по совершенному лицу, не плачь, прошу тебя. Розмари не плачет. Розмари касается рукой разгоряченной кожи, и Вианн чувствует покой. Чувствует, что хоть кому-то в этом адском городе она нужна. Ладонь Розмари касается ее щеки, и Вианн приникает к ней, кожей, губами, ластится под эту ладонь, пытаясь продлить секунду такого нужного тепла.  — Ты как икона, — шепчет Вианн в полузабытьи, не отдавая себе отчета и глядя в светлое, прозрачное лицо.  — Грех так говорить, — сжимает губы Розмари, но Вианн медленно качает головой.  — Я не верю в Бога.  — Почему?  — Не могу.  — Тогда хотя бы притворись.  — Не хочу. Розмари прикрывает веки в безмолвном понимании. Чувствует инстинктивно, как Вианн противно это притворство, как хочется, чтобы приняли такой, какая она есть — без лжи, без подоплеки, без недомолвок и косых взглядов, вуалью ложащихся на ее лицо. Розмари хочется закричать: «не нужно притворяться передо мной, я пойму тебя, я помогу тебе, я возьму тебя за руку и больше не отпущу». Розмари думает о том, что любит Вианн такую, какая она есть — резкую, трудную, со взрывами хохота до выступающих на глазах слез, с нервными движениями тонких рук, с привычкой курить, когда варит кофе, с бокалом вина, осушеном в одном глотке. Розмари кажется, что Вианн сама непокорность, сама смелость, собранная концентратом в одном человеке. Вианн — эспрессо, оставляет после себя горечь и желание быть живой, Вианн хочется выпить до дна. Розмари кажется, что любить Вианн — самая большая радость в ее жизни после Бога. Просто так, целиком и полностью. И оттого, как полнится и ширится это в груди, Розмари приникает к губам Вианн без мыслей, делает так, потому что захотелось, делает так, потому слишком много в ней любви к Вианн и желания слиться с ней, быть ближе, почти одним целым. Упасть в Вианн без права быть спасенной из этой бездны, танцевать по битым стеклам, смеяться во все горло, захлебнуться в этой огромной, как вода, любви и благодарности, и любить так, как никогда не умела и так как не научили — но как учит теперь Вианн. Вианн отвечает пьяно и жадно, пьет Розмари до дна, как вино для причастия алкоголики в завязке, быстро, отчаянно, до боли в сведенных судорогой пальцах желая продлить это мгновение абсолютного и бесповоротного падения. И Розмари не чувствует ни отторжения, ни того, о чем писали в Библии — греха. Она любит Вианн, а Вианн, она чувствует по больным, искривленным дрожью касаниям, любит ее, что же здесь греховного, если Вианн для нее весь мир, что же здесь грязного, если любовь — чиста? Вианн дышит Розмари как воздухом, оставляет полукружья ногтей на фарфоровой коже, выдыхает загнанно, когда Розмари отстраняется.  — Что ты делаешь, девочка? — голос ее звучит строго и дрожит, потому что Розмари чувствует ее, как самое себя, знает, что пытается сделать Вианн и от чего уберечь. — Ты же никогда…  — Мне не нравятся девушки, — тихо шепчет Розмари и смеётся в чужие губы. — Я просто люблю тебя. И целует ее так, как по воскресеньям целует распятие в длинных пальцах священника. Касается так, как касалась Дева Мария окровавленных рук своего сына, насквозь пробитых гвоздями. Никто не помнил, как они оказались в постели Вианн — большой и холодной, но теперь согретой теплом их тел. Розмари бы не вспомнила, как они дошли до спальни, но это было так неважно, когда Вианн — совершенная, гибкая, белокожая Вианн изогнулась, превратилась в одну вытянутую, звенящую линию, взяла в свои длинные пальцы лицо Розмари и поцеловала так, что Розмари показалось — душу вытягивает, как самая настоящая ведьма. А Розмари подавалась вверх, чтобы только ближе быть, кожа к коже, и когда Вианн, улыбаясь, сползает к изножью постели, садится на колени, будто бы в молитве, и, прогнувшись в пояснице, оказывается между бедер Розмари, она и впрямь чувствует себя святыней. Потому что с такой любовью можно было касаться лишь Бога.  — Отче наш, иже еси на небеси… Темная церковь, освещенная лишь огоньками тонких, истекающих воском свечей. Женщина, стоящая на коленях перед распятием. Сын Божий, с искаженным в муках лицом и любовью в глазах. Женщина стоит на коленях час, второй, третий, кладет земные поклоны, белые сухие пальцы переплетены в молитве, в огромных, распахнутых будто в страхе глазах отражается нервно пламя свечи. Тонкие губы беспрерывно шепчут слова молитвы, и женщина искренне верит каждому слову.  — Да святится имя Твое…  — Вианн!.. — полукрик, полустон. Отчаянный, почти измученный. Будто бы хочет оттолкнуть, прекратить, ведь нельзя же делать вот так, это же неправильно, так нельзя… И острое, бесстыдное желание получить больше, а чего больше — не поймешь, не узнаешь, кажется, что захватывает и уносить ввысь поток, туда, где лишь свет и чистота. Лишь дрожащие ресницы, губы, искривленные в мольбе, полуприкрытые глаза обнажают желание, и Вианн кажется, что еще секунда — и она будет слизывать перегоревший прах Розмари со своих губ. Розмари выгибается на постели дугой — тонкая, с рассыпавшимися по подушке рыжими прядями, худенькие плечи касаются кровати. Вианн целует ее так жарко и трепетно, как не целовала никого, придерживает стальными пальцами за узкие бедра, смеется, и смех — она знает — обжигает там Розмари горячей волной. И Розмари чувствует, что живет, и ее охватывает чувство, не поддающееся ни одному определению, жгучее, страшное, как порой настигало в церкви — чувство единения с чем-то глубоким и всеобъемлющим.  — Пожалуйста… — выталкивают слово влажные, искусанные губы с той мольбой, которую прежде Розмари слышала лишь в своих молитвах.  — Да приидет царствие Твое… Женщина лежит на холодных камнях, взгляд ее переплетен с чужим и каменным, и ей чудится в этом взгляде любовь и сострадание к ней, такой жалкой и маленькой. Женщина повторяет раз за разом одни и те же слова и истово, в бесконечной любви дотрагивается до лба, плеч, осеняя себя крестным знамением, чувствуя единение с чем-то, что ей не понять — древним и вечным, и душу ее, трепещущую, измученную, наполняет великий восторг, невозможный, высокий, безудержный.  — Да будет воля Твоя, как на земле, так и на небесах…  — Тише, тише… Я все сделаю… — шепчет Вианн, чуть касаясь губами мочки уха, целуя шею с бесконечной нежностью. — Просто чувствуй, а я сделаю все, что нужно… Розмари дышать пытается, но как это сделать, если воздух вокруг пропитан Вианн, ее запахом, ее телом, ее душой и сердцем, как дышать ровно, если хочется весь этот воздух вдохнуть и больше не выпускать, будто бы так Вианн навечно останется с нею. Пальцы левой руки Вианн касаются чужой ладони, переплетаются с другими, изящными и нежными, Вианн прикасается к запястью губами благоговейно и тихо, с поклонением, глубоким и священным. Розмари, разгоряченная, смелая, тонкая — совершенство. Верно, Господи, — хмыкает про себя Вианн. — Создал ты человека и сказал, что это сделано хорошо. Не просто хорошо, Боже — великолепно. Глаза Розмари сияют чем-то неземным, Вианн покрывает поцелуями ее лицо — ресницы, веки, скулы, дотрагивается до лба, будто бы в таинстве святого причастия. Руки женщины сплетаются одна с другой в молитве, она на коленях подползает к распятию и целует Его холодные ступни, будто бы желая успокоить того, кто отдал себя из любви и теперь вечно будет висеть на кресте в бесконечной агонии.  — Хлеб наш насущный — дай нам днесь, да не приведи нас во искушение, да избави нас от Лукавого… Чувство, не сравнимое ни с чем иным — священность. Вианн осторожно гладит, выбивая из легких стон, и когда мир содрогается и падает в черноту, в голове Розмари бьётся птицей лишь «Вианн… Вианн… Вианн, Боже, Вианн…» вперемешку, и она не чувствует стыда за упоминание Его имени всуе, потому что это теперь одно и то же, это теперь вечно, это теперь молитва, самое имя Вианн теперь молитва, само имя теперь в горе и в радости, само имя — гвозди сквозь ладони и сгорающие в небесах случайные кометы. — Аминь. Последние касания к разгоряченной коже, чтобы подняться и уйти чище и лучше, чем была.  — Розмари… Имя, которое Вианн катает на языке, как единственно значимое. Роз-ма-ри. На вкус имя горчит травяным чаем и вкусом губ Розмари. На вкус имя как вода — не дождь, не море, не океан, а вода, слаще которой нет. На вкус имя как вино и ладан, на вкус имя как слезы и смех, как нежность, как незыблемая, неистребимая вера. Как любовь.

***

После мессы, забирая Розмари из церкви, Вианн, как и всегда, ведет ее к себе. Они идут по холодным улочкам, болтая ни о чем, пытаясь согреться. Розмари хочет урвать хоть один поцелуй, но Вианн чутко реагирует на каждого прохожего. Когда она наконец ей это позволяет, Розмари торжествующе улыбается в губы Вианн, касаясь их почти целомудренно. Когда они доходят до дома, и Вианн закрывает дверь, Розмари вдруг выпаливает:  — Давай уедем, — и тревожно закусывает губу, будто бы ожидая удара. Вианн садится на пол, поджимает озябшие ноги и протягивает их к батарее.  — Но зачем?.. — в ее голосе искреннее недоумение, и Розмари садится рядом, кладет голову на сильное плечо.  — Я больше не хочу лгать и притворяться. Давай уедем в Нью-Йорк, ну или просто в какой-нибудь городок покрупнее, где никому не будет до нас дела. Давай, ну пожалуйста, я не могу здесь больше. Я могла раньше, когда мне нечего было скрывать и не за что бояться, но теперь-то у меня есть ты, — улыбка робкая, несмелая, и Розмари кладет свою маленькую тонкую ладошку поверх длинных пальцев Вианн. — Я не хочу лгать. Я хочу просто быть свободной и любить тебя. Разве я много прошу? Вианн печально улыбается.  — Слишком много для этого города. Послушай, но мы же хотели уехать, когда я накоплю достаточно денег, правильно?  — Да, но… — Розмари кусает губы, ищет слова, пытается объяснить. — Я чувствую что-то. Мы уже месяц… С тех пор, как мы стали вместе… Я чувствую что-то странное. Город, он… Он враждебный, понимаешь? Больше, чем раньше. И не только для тебя. Для меня тоже.  — Что ты чувствуешь? — хмурится Вианн, берет в свои ладони ледяные пальцы Розмари. — Что не так? Ведь всегда же было это осуждение. Ладно, окей, они всегда осуждали меня, но ты-то тут причем? Наплюй на них, я всегда была здесь изгоем, поверь, это не так страшно.  — Да, но сейчас я чувствую какую-то тревогу. Я пою в хоре, и люди перешептываются. Они переходят на другую сторону улицы и… взгляды, — Розмари дергается, будто от удара. — Они такие страшные. Такие… жестокие.  — Хорошо, хорошо, — Вианн целует Розмари в висок в попытке успокоить. — Сейчас декабрь, давай до Рождества останемся здесь, а потом решим, ладно? Розмари едва удерживает себя от того, чтобы закричать: «нет, нет, давай сейчас, просто побросаем вещи и поедем, прямо сегодня, куда угодно, давай, пожалуйста, мне страшно, меня душит этот город, эти люди, а я так хочу дышать». Но она молчит. Втаптывает несказанные слова куда-то внутрь и кивает.  — Хорошо. Но только сразу же после Рождества.  — Договорились. Больше они не разговаривали. Ловили те секунды, когда никто не смотрит на них. Когда все хорошо. Хрупкое, невозможное счастье. Но Вианн вскоре склонна признать, что это все не просто выдумки и тревога Розмари. Когда она работает в свою смену, люди практически не заходят. Она ходит по улицам под набухшим сизым небом, кутается в шарф, чувствуя на себе уколы взглядов, острых и ненавидящих. Люди переходят на другую сторону улицы, чтобы не встречаться с ней глазами, и Вианн теряется в догадках. Не понимает, как так вышло, что стало отправной точкой, пока однажды, когда она возвращается с работы, кто-то на улице не подставляет ей подножку. Она падает прямо на асфальт, сдирая руки в кровь, но дергается в ужасе лишь тогда, когда вдруг вслед ей прилетает мерзкое, будто грязный снежок, слово. Блудница. И она вдруг понимает. И это понимание отдается в ней ледяной жутью. Они знают. Кто-то увидел, кто-то понял, догадался, иначе откуда это слово, откуда эти взгляды, кто-то мог заметить их. Господи, Розмари, маленькая, чуткая Розмари, которая сразу поняла все, почувствовала своим сердцем. Вианн поднимается без слов и уходит, плотнее кутаясь в свое пальто, будто стараясь закрыться от этого мира. Касайся это только ее, она бы ответила — о, как бы она ответила, они бы все утонули, она бы в кровь кулаки разбила, но ответила. А теперь ей страшно. Ей есть, что терять. Вернувшись домой, она соглашается с Розмари. Нужно ехать. Они договариваются решить все это в два дня. Вечером идут до банка, чтобы снять деньги со счета Вианн. Вианн крепко держит Розмари за руку, боясь отпустить. Они проходят мимо церкви, у входа горит один единственный фонарь. Вианн смотрит на Розмари, ловит улыбку и нежность в ее глазах, улыбается в ответ, глядя на то, как снег медленно оседает на землю. Первый удар сбивает с ног ее. Второй — Розмари. Асфальт обдирает кожу на лице. Она чувствует на себе чужие ботинки. Кто-то садится ей на спину, переворачивает лицом, грубые мужские руки сжимают тонкие запястья. Удар. Еще один. Липкий и грязный вкус крови во рту. В ушах звенит до одури, Вианн трудно сосредоточиться, пока она не слышит отчаянный, перепуганный крик Розмари.  — Заткнись! — чужие голоса оглушают, и Вианн видит, как на лицо Розмари опускается подошва.  — Не трогайте ее! — Вианн кричит до содранного горла, сплевывая кровь на асфальт. — Не смейте! Но следующий удар выбивает ей два зуба. Вокруг них толпа, человек десять, если ни больше, мужчины, крепкие, высокие, которых Вианн часто видела в церкви, у некоторых в руках биты. Обе лежат в этом кругу, и такие тяжелые, жестокие руки опускаются на их тела. Они кричат что-то друг другу, кричат что-то людям, пока не становится слишком больно — так, что звук не идет из переломанной грудной клетки. Медленно и методично их совершенные, единые тела превращаются в кровавое месиво из костей и крошева. Розмари сворачивается в клубок, пытаясь защитить лицо и живот, но ее разгибают, ногами наносят удары прямо по груди и шее, ломая, превращая в прах. Розмари скулит, на ее грязном лице, испачканном кровью и землей, проступают светлые разводы от слез. Вианн рвется к ней, невзирая на то, что получает за это еще сильнее. Ей хочется отвлечь внимание на себя, чтобы они забыли о Розмари, но им достается поровну. Вианн осознает, что не чувствует тела. Вианн осознает, что так все и кончится. Когда крик Розмари рвет ночную тишину, Вианн вырывается из чужих рук, падает прямо на тело Розмари, закрывает ее от ударов, и теперь, в этом месиве тел, чужих рук, ног, они становятся единым целым, и Вианн ощущает, как губы ее прижимаются к губам Розмари, принимая вкус крови и отчаяния. Это длится и длится, и поздние прохожие смотрят, останавливаются, но, узнавая в них прокаженных, торопливо и суетливо бегут мимо, будто ничего не видели. Их крики тонут в темном небе, и двери церкви открыты, но обе знают, что уже не сделают ни шага — ноги переломаны. В витражах Розмари видит Деву Марию, плачущую кровавыми слезами с младенцем на руках. Розмари кажется, что она плачет по ним. И кровит, и рвет, и любовь к людям и Богу переполняют ее до основания, к тем людям, что приковали Его к кресту, к тому Богу, что оставил Его висеть на нем. Когда на спину Розмари опускается бита, ей кажется, что это они висят над палящим, жестоким солнцем Иерусалима. Ей кажется, что это на их головы надеты терновые венцы, как короны. Ей кажется, что это их ноги и руки пробиты гвоздями, и кровь падает на раскаленный песок. Расплата кровью – они, как и Он, заплатили за свою любовь. Когда все кончается, на них плюют, уходя, и оставляют лежать у входа в церковь. Обе знают — никто не вызовет скорую, да она и не поможет. Эта ночь станет для них последней. Они лежат уже не друг на друге, а рядом. Вианн с трудом, кашляя кровью, поворачивает голову к Розмари. Сломано как минимум два ребра, одна нога, обе руки. Вианн страшно подумать, что со внутренними органами. Лицо Розмари, заплывшее и избитое, кажется ей самым прекрасным, что она видела в своей жизни. По ее щекам струятся слезы.  — Шшш, — Вианн с трудом находит в себе силы чуть дотянуться рукой и коснуться щеки Розмари. — Ты такая красивая. Розмари пытается поймать переломанные пальцы губами.  — Take me to church… I'll worship like a dog at the shrine of your lies... — сорванно и сипло напевает Вианн, чувствуя, как боль заполняет сознание, накатывает волнами, чувствуя, как в легких булькает кровь. Внутри них перетертые в труху кости и каша из внутренних органов. А еще любовь друг к другу. Которую не выбить ничем. На них смотрят Его глаза. И в них стоят слезы. А может быть, они уже давно пусты. Может быть, Он бы и желал помочь им, вот только Он распят на этом кресте, и, может быть, Он бы сошел с него, обвил бы их искровавленными руками, коснулся бы лба губами в немом жесте благословения. Но Его ладони прибиты к кресту.  — Я умираю, — шепчет Розмари, и в ее глазах нет ярости. Нет уже ничего, кроме всеобъемлющей любви. — Я была с тобой так счастлива… Так мало… По ее щеке ползет слеза и падает на асфальт, припорошенный снегом.  — Все хорошо, — Вианн тянется к ней, и они из последних сил соприкасаются окровавленными пальцами. — Мы будем очень, очень счастливы. Тише, тише, я держу тебя. Ты же знаешь, как я тебя люблю, да? Они остаются лежать на асфальте, чувствуя, как снежинки опускаются на кожу. Медленно и мягко. Тихо. Их взгляды обращены друг к другу. И в ту секунду, когда глаза стекленеют, небо не разражается громом. На землю не обрушивается потоп, вода не становится красной, небо не плачет дождем. А люди не становятся соляными столбами. Потому что небо молчит.