Иди сюда, звезда

Шаст глаз отвести не может: они у него до размеров бильярдных шаров увеличиваются и перестают моргать. Заезженно. В отношении Попова такое-сякое-лупоглазое — заезженно. Можно сказать стёрто-перетёрто, но смозоленные ручки — больная тема. Его в аптеке начинают узнавать. Но не из-за пластыря, не-а. И это сейчас вспоминать ой как не хочется. Потому что… ну потому что, чё до себя доёбываться, правильно? В эту минуту то, что в штанах, уступает тому, что в голове, и Шастуну кажется, что он в край ебанулся где-то между первой и второй. Ночью с Поповым, конечно. Совсем кукухой в дальние дали отъехал. Ну и хуй с ней собственно. Потом найдёт. Где-нибудь в Сенькиных ногах. Ну или между ног — тут уж как получится. Он вообще человек не прихотливый. Арсений поёт. Арсений играет. На гитаре. Струны пальцами своими красивыми перебирает, бросая мимолетные взгляды в зал. Он не любит. Публику. Она, зараза, пугает его. Но всё равно хочется — больше, чаще и с песней не одной, а с несколькими. Нравится ему. Музыка. Арсений на сцене устраивает какой-то блядский секс, для которого даже пометки восемнадцать плюс будет мало, хотя он ничего такого и не делает. Ну, запрещённого, в смысле. Сенька — мальчик хороший. Сенька — мальчик правильный. Такие обычно провожают девочек до дома и покорно тащат их портфель, а у двери по классике стесняются поцеловать, мнутся и краснеют, потому что то момент дурацкий, то запах изо рта не очень, то соседи как назло прутся куда-то средь белого дня. Да и главная причина проста как мир: надо ли оно ей — с отличником-то связываться? И правильно, хули. А то старший брат, как главный хранитель целостности девичьих трусов, по ебалу надавать может в воспитательных целях, разумеется, или Антошка Шастун — но тут уже от ревности. Сеньке бы уверенности в себе побольше — ну хоть на грамм, но он такой, какой есть. И вообще-то в этом плюсов больше чем минусов. Например, его интеллигентность, воспитанность, скромность и филиал гугла в голове. Ну где сейчас ещё такое чудо встретишь? Разве что на каком-нибудь блошином рынке в самом раритетном его закутке. На такое и денег потратить почти не жалко. Были бы они ещё. Рубашка. Джинсы. Смущенная улыбка и пальцы, перебирающие струны гитары. Музыка выходит приятной, а голос — глубоким, пронизывающим до костей. Это, наверное, единственный номер концертной программы, который смотрят. И не просто смотрят — видят. Вот и Тоха припёрся, как миленький приполз, на счастье своё припизднутое глянуть. На колонну в центре зрительного зала навалился и стоит. Конечно, сесть-то для слабаков. Лучше уж постоять. Всем своим телом, так сказать. И это нихера не юмор. Руки в карманах, капюшон безразмерной толстовки на башке, жвачка во рту и похуизм на ебале — этакий местный гопник на минималках. Гроза района, ага. Да его в основном первоклашки боятся, да и то потому что длинный: как нависнет сверху, так от страха обоссаться можно. Ну или от смеха: вы его лицо видели вообще? Милаха, белобрысый ласковый кот. Шастун не слышит, чувствует: завуч недовольно цокает языком и морду противно-надменную в другую сторону отворачивает. Но когда ему было не поебать, а? Насрать. Мысленно себя поправляет. Так Сенька учит — насрать. Только вот хуй знает, почему дерьмо лучше того, первого варианта. Загадка туалетного юмора. Антон смотрит на него и грешным делом думает: девчонки, наверное, текут. Он бы тёк на их месте. А чё нет-то? Но тут уж прокол физиологии. Хули поделаешь, если протекать нечем? Смешно. Шаст салфеточки бы в таком случае под жопу обязательно подкладывал, а то техслужащим не в кайф убирать будет. Забота о ближнем, все дела. Ведь на сцене порнуха в чистом виде, но не её середина и конец, а самое начало, где-либо дрочка, либо стриптиз. И что из этого в случае с Сенькой — Антон до конца не вкуривает. Потому что это интимно, чёрт возьми. Лично. Он то ли заводит его, сам того не зная; то ли не в пошлом смысле слова оголяется, организуя внеплановый душевный стриптиз. От этого в глотке погано першит. Сенька о любви ведь поёт. Ему признаётся. И похуй на попискивающих с открытым ртом одноклассниц: у них недотрах и День святого Валентина — Шастун понимает, не осуждает. Он вообще из понятливых. Ебанина вся эта для одного единственного зрителя. Душевная слишком, аж сердце рвёт. Паскуда. Больно вообще-то ощущать себя таким впечатлительным. Непривычно. Его возбуждением ебашит — от слов громких, пропетых чётко по нотам, от взглядов коротких, брошенных украдкой, от ощущения, что всё это для него. Арсений только для него. Кому ещё достанется держать за руку, обнимать, целовать, зажимать по углам и тереться телом об тело, потому что очень и очень хочется? Вот смотрят на него все эти девицы, взглядом облизывают и надеются на что-то, только вот не обломится им нихуя — ни портфель до дома самой не тащить, ни в койке под ним стонать. Херушки. Антон улыбается уголками губ, наблюдая: рот этот, который так красиво о любви рассказывает, вообще многое умеет — и что-то даже лучше, чем попсу на сцене горланить, Сенька обиделся бы, но — факт. Но кто об этом знает-то кроме него? Кто знает, что Арсений уже давно на девушек не смотрит? Кто знает, что Арсений уже давно не одинок? Кто знает, что Арсений охуенно стонет на каждую ноту из семи? Антоха. Шастун-то явно в курсе. Он, конечно, не гугл, но до яндекса, если глаза закрыть, дотянет. Антоха, который ловит его в коридоре и тащит в первый попавшийся класс. У Арсения шарик в руке (и где только надыбал?), которым он пару раз Шастуна по голове бьёт. Забавы ради. Там звук такой прикольный — хлоп-хлоп. Почти как ночью по заднице. М-м, голубой, как это мило. — Охуенно было. Иди сюда, звезда. Автограф просить буду. Шастун его у стены зажимает и смотрит в глаза. Руки занимают своё законное место на заднице. И это слишком охуенно, чтобы быть правдой. Потому что они толком не виделись целый день. Потому что Антон пиздец как соскучился. Потому что сэлфачи не спасали нихуя. На них разве что передёрнуть можно — мысленно или в толчке, пока все нормальные люди гранит науки грызут, но толку-то? Где эмоции? Кайф? Насыщение? — Тош. Я же просил — культурнее. — Ага, а то твои нежные ушки завянут и их в Гнесинку не возьмут? — Именно. Антон ласково рукой по жопе проводит, а потом сжимает. Мягонько. Очень. Охуенно так, что пиздец. Ягодица идеально подходит под ладонь. Ещё немного, и он поверит в эту чушь про соулмейтов. По задницам. Ага. И что ещё для счастья нужно? — Так чё: распишешься для меня? — Где? — На теле. Арсений сам к его губам тянется, прикрывает глаза и на носочки встаёт, потому что мелкий, потому что всего-то десятый класс, куда уж ему до лосей-выпускников. Хуй дотянешься. Шаст наклоняется, чтобы удобнее было, и пропускает в свой рот язык. У Сеньки поцелуи нежные, неторопливые. Он наслаждается каждый раз и от ласки кайфует с неподдельным детским восторгом. А ещё ему в этот момент Шастуновские лапы на талии позарез необходимы, но если в спальне — на пятой точке. Так ведь хорошо. Близко. И Антон это делает. Кто он такой, чтобы не делать? Шастун пальцами под футболку лезет, оглаживает кожу, косточки, позвонки. Попов в ответ к его груди доверчиво жмётся и трётся щекой о лёгкую щетину на подбородке, как дорвавшийся до ласки монах. К такому Сеньке в штаны залезть хочется, но он терпит. Ждёт. Когда Арс сам из них выпрыгнет? Жди-жди. Может старой девой по приколу и помрёшь. Они же в школе. Тут ни-ни. Из актового зала музыка гремит. Кабинет совсем рядом, им всё очень хорошо слышно. Кажется, из девятого кто-то выступает. Антон на репетиции слышал, пока Арсения позавчера ждал, сравнивая себя с муженьком в магазине шмоток. Шастун как-то упускает момент, когда его ладонь оказывается в руках Арсения, и тёплые губы аккуратно целуют сбитые под мясо костяшки пальцев. Опять подрался, а ведь Сенька просил завязать. Больно немного, особенно когда языком по самым пострадавшим местам. Попов ведь это знает и мстит. Антон, как дворовый, бестолковый котяра, чуть что не так, и сразу кубарем в драку, только шерсть клочками летит и ухо режут протяжные вопли. Из Антохи Конор Макгрегор, как из Арсения Анна Семенович, но за своих пацанов он регулярно влезает в любую сомнительную ебанину, именуемую стрелой, как будто ему последние мозги в девяностые отбили. Ещё до рождения. — Мама, я полюбил хулигана. Арсений вроде улыбается, на руку смотрит и нежностью накрывает с головой, но есть в его взгляде укор. Ну сколько можно кулаками-то махать без разбору? В самом деле. Хотя с разбором тоже не надо, а то, зная Шастуна, прилетит ещё больше. Антону бы стыдиться, но нет. Он за своих друзей горой. С этим надо считаться. — А он не отрёкся скандалить. — И всё мне испортил. — Хочешь, я ему пизды дам? — Он не возьмёт, он тот ещё пидор. Попов смеётся. Видимо решает отложить всю воспитательную хуйню на потом. Он вот не признаёт, но заводят его все эти шрамы и синяки на Антошкином теле. Нравятся. И почему не признаётся, можно понять: нездорово это как-то, неправильно. У самого Сеньки кожа белая-белая. Гладкая. Приятная на ощупь. С родинками красивыми и отсутствием лишней волосатости. Такого только нежить и ласкать, укладывая на огромной кровати. Тогда он обычно ноги раздвигает и сгибает их в коленках — острых, тощих, покоя не дающих. Их хочется целовать. Сенька облизывается. Сенька спрашивает: — Будешь моим Валентином? Праздник же, хули. — Спасибо что хоть не Валей. — Ну и? — Ну Валей я не буду, но повалять тебя не откажусь. — Идиот. — А вот я оскорблять не буду. Я ж тебя люблю. Антон доволен реакцией, произведённым эффектом. Да уж. Он умеет удивлять и ежегодно выигрывать конкурс «Внезапность моё второе я». Он проводит языком по приоткрывшимся от охуевания губам, а потом нежно впечатывается в них своими. Целовать Сеньку каждый раз — удовольствие. Потому что чувства хлещут. А без них совсем не то. Но и не только в этом дело. Они друг другу просто подходят: по вкусу, по предпочтениям — в жизни, в постели, да даже по росту, потому что у Антона на это фетиш. Он его лапает почти ласково, наверное, в пол силы, чувствуя, как кожа под пальцами мурашками покрывается, а потом ненавязчиво тянется к молнии на джинсах — они жопу так пиздато обтягивают, что даже жалко снимать. Хотя кому он врёт. — Нет, — Арсений шикает на него, но толку… Антон утыкается носом ему шею и дышит часто-часто, пока руки приспускают джинсы вниз. Он страх и неуверенность Арсения чувствует почти что физически. Арс боится — здесь и сейчас. Войти ведь могут. Потом от проблем и сплетен не отмоешься. Но он целует его в шею и поглаживает сквозь ткань трусов встающий член. Сенька слишком громко сглатывает. Хочется, чтобы он повторил. Красиво просто. Звучно. Не так, как стон, но тоже ничего. — Нет, Тош. Не здесь. Не надо. — Тише ты, нормально всё будет. — Да не дам я! Он вопит так, имитируя интонации первой истерички на районе, но это только заводит и смешит. Потому что если бы Сенька хотел, то давно уебал бы по роже. Антон ж не насильник какой и не псих. Ему взаимно надо. На общем кайфе. По любви. — Да куда ты денешься? Цыц. Арсений ему подбородком в плечо утыкается, позволяет. Или просто не может отказать. Какая нахер разница, если от возбуждения в ушах звенит и перед глазами всё скачет почти что в позе наездницы? — Только не в жопу, ладно? — Помолчи уже, Сень. Родное «заткнись» где-то в глотке теряется. Антон смачно сплевывает на ладонь, и раскатывает слюну по уже хорошо стоящему члену. Арс что-то бессвязное хрипит, но слова глушит плотная ткань толстовки и Шастуновская огромная туша под ней. Большой палец уверенным движением гладит и ласкает головку, нежно обводя по кругу то в одну, то в другую сторону. Мучает, чувствуя, как зубы впиваются в плечо. Он даже сейчас тихо стонать боится, остерегаясь огня правосудия в лице ремня по жопе. Или ссылки в Сибирь. Раньше ведь туда всех убогих грешников отправляли, а сейчас модно возвращаться к старине. — Не издевайся, Антош. Арсений почти скулит, когда Антон обхватывает член и начинает движения рукой. Простенько. Туда-сюда безо всякой хитровыебанной системы, но ведь всё равно приятно. Сенька и сам не прочь толкаться в руку, тычась губами по шее. Он оставляет мокрые следы, водит языком. Попов не стонет, но его сбившегося громкого дыхания Шастуну достаточно. А ещё он жмётся к нему так охуительно тесно, что Антон, как неопытный пацан, готов спустить в штаны. А он опытный. И он знает, как Сенька любит: сначала медленно, в одном ритме, чтобы удовольствие растянуть, а потом, когда у него венка начинает на лбу пульсировать, и щёки краснеют, нужно начинать двигаться быстрее, вышибая из башки это вбитое я-не-издам-ни-звука убеждение. А в конце, когда уже вот-вот — быстро, медленно, хаотично, рвано, чтобы ноги подкашивались, и он на нём вис. Арсений после оргазма — произведение искусства. Он стоять нормально не может, благо, что его обнимают и крепко прижимают к стене. Сенька дрожит и каждый раз лениво целуется, хлопая длинными ресницами, на которые Антон без мук совести залипает даже в темноте. Он красивый. Взмокший. И совершенно точно дурной. — А ты? — Да похуй. — Антон. — Насрать, Сенька, насрать. Какой, блять, борец за культуру.