Около полуночи

      Шинобу просыпается от резкой вспышки боли и света приближающегося рассвета. Голова трещит, всё тело гудит от онемения, которое она лишь смутно осознаёт. Когда она пытается сесть, ощущение только усиливается. Затуманенные глаза медленно моргают, оттого, что она пытается собраться с мыслями.              «Странно…», — думает она, покачиваясь в такт быстрому пульсу. «Мне ведь должно быть больно дышать…»              Вместе они сражались с демоном. Её напарник и она. Её напарник…              Шинобу резко вскидывает голову и вздрагивает, буквально ощущая, как память возвращается в виде болезненных уколов в животе. С ней был Гию. Вдвоём они сражались с демоном, которого посчитали равным низшей луне. Это должно было оказаться легко. Должно было, но всё же…              Их застали врасплох. Миссия провалилась, и она не помнила ничего, кроме боли раздробленных костей, прерывающуюся предсмертными криками демона, и само это ощущение… падения… всё ниже, ниже и ниже…              Сдавленный звук вырывается из её рта, обращаясь в карканье. Шинобу чувствует, что готова упасть, она дрожит, пытается сфокусироваться на разбитом полу и сломанных дверях из рисовой бумаги. Они загнали монстра в угол в старой разрушенной лачуге, стараясь привлечь как можно меньше внимания деревни и смягчить ущерб. Тогда это казалось умным ходом, но сейчас она понимает, что всё обернулось против неё. Никто их, если они будут выведены из строя, не найдёт. Никто не придёт, и впервые, от резко вспыхнувшей боли, она чувствует пронзающую насквозь тревогу.              Сзади, по ткани её хаори, вдруг скользнула чья-то рука, и Шинобу почувствовала, что падает на что-то тёплое и явно не плоское. Шипение от боли застревает в горле, а голова резко откидывается назад, упираясь в изгиб… чего-то. Медленно она осознаёт, что за её спиной слегка поднимается пара ног, а распростёртое тело обнимает рука, которая, как она теперь увидела, сжимает окровавленные края рукава.              — Томиока-сан…?              Ах, а она-то гадала, куда он делся.              Облегчение прорывается толчками сквозь отступающее оцепенение, принося с собой растущее осознание большей боли и медленного шевеления в животе, предупреждающего о чём-то очень нехорошем. Шинобу слегка наклоняет голову и щурится на слабый свет, пробивающийся сквозь тихие деревья и деревянные щепки. Интересно, когда она успела закрыть глаза? Медленно она поворачивается ещё немного, чувствуя, как желудок сжимается и пульсирует, и попыталась опознать присутствие позади. Каждое движение приносит боль. Ещё одно медленное движение, и сразу же поднимаются тысячи иголок, готовые впиться в тыльную сторону лодыжки…              Боль, раскалённая до бела, ослепляет, заставляя рот раскрыться в немом крике. Рука на её хаори судорожно сжимается, а Шинобу, с другой стороны, чувствует давление. Чужие пальцы осторожно обхватывают растрёпанную алую ткань её грязной одежды…              Шинобу вскрикивает, отшатывается от прикосновения и сворачивается калачиком от того, что пульс участился, а в ушах зазвенело. Больно. Несколько мгновений она была оглушена, и ничего, кроме стука собственного сердца, не воспринимала. Скорость биения сердца слегка пугала и заставляла разум мчаться за ответами сквозь путы оцепенения. Должно быть, ноют не просто сломанные ребра. Неужели аппендицит? Мысленно Шинобу возвращается к тому единственному мгновению, когда хрустнула кость оттого, что тело столкнулось с потолком. Это случилось, когда демон бросился на неё. Не исключено, что сломанная кость проткнула какой-то орган в тот момент или когда она упала. Если вообще упала. Никаких ушибов и порезов, способных доказать это, не было.              Прямо сейчас она не могла вспомнить, но мысль о том, что желудок разорван, или что внутренности кровоточат, пугала настолько сильно, что даже пробивалась сквозь туман в голове. Ясность возвращалась, прерываясь приступами бредовой боли. Голова кружилась, но Шинобу не переставала бороться и старалась повернуться. Руки, державшие её дёрнулись, но, когда она шевельнулась, всё-таки вернулись к её телу, сжимая концы хаори и заставляя лежать неподвижно.              — Не надо… — раздаётся хриплый шепот позади. Гию тяжело и прерывисто дышит, и Шинобу чувствует, как последние слова утешения обращаются пеплом. — Не вздумай… — повторяет он прежде, чем она успевает раскрыть рот, и ещё крепче сжимает хаори, когда она дёргается, чтобы подняться. — Ты ранена, Кочо.              Почему она не поняла раньше? Беспорядочное вздымание его груди. Признаки тяжести, сквозящие в каждом движении его рук. Вот и причина, по которой он после убийства демона оставался неподвижным. Столп воды может и был немногословным, но даже она знала его достаточно, чтобы понять — он также не хочет задерживаться на одре смерти и разложения.              — И ты. Что… случилось?.. — говорить было больно, и ей приходится сосредотачиваться на каждом слове, которое она произносит. Она неуверенно поднимает руку. Поднимает, но вновь роняет на его ногу. Это движение заставляет его напрячься, он тихо и незаметно, но очень тяжело дышит оттого, что она слабо тычет его в колено. — Ну же, дай повернуться.              Шинобу, не дожидаясь возражений, перекидывает гудящие конечности вправо и вновь пытается заглянуть ему в лицо. Она почти справляется, но боль вновь начинает брать вверх. Это предупредительная вспышка, но и она заставляет слёзы потечь из глаз. На этот раз волна боли заставляет забарахтаться, плотно обвиваясь вокруг сердца. Гию тянется к её плечам и до того, как она вновь упадет, его пальцы сжимают её руку, направляя чуть ближе, и, наконец, она устало опускается обратно, на этот раз боком на его твердую грудь. Мгновение он колеблется, думая коснуться ли её, и Шинобу даже сквозь боль понимает — он не хочет, чтобы она страдала ещё больше.              Ох, как это на него было похоже — винить себя в том, в чём более виновата она. Шинобу хотела бы отчитать его за это, но на деле едва может сосредоточиться на земле перед собой. Медленно она вновь наклоняет голову, отмаргиваясь от дымки и щурясь. Гию едва ли способен встретиться с ней взглядом. Его прерывистое дыхание опасно граничит с хрипом оттого, что он так неровно дышит.              Одного лишь взгляда ей хватает, чтобы понять, что его отравили.              Неудивительно, что они не смогли уйти.              «Выглядишь ужасно», — хотела бы сказать она. Но изо рта вырывается только болезненный всхлип. Яд распространился, сделав его кожу бледной и липковатой, высветив на виске и возле глаз вздувшиеся вены оттого, что он изо всех сил пытается поддерживать дыхание полной концентрации. Шинобу задаётся вопросом, как демон вообще смог осуществить подобную смертельную атаку? Но потом вспомнила пыльные споры, по периметру окружавшие хижину, и начала понимать.              Самое время сейчас бы ввести противоядие. Насколько она могла видеть, кровью Гию не кашлял. Возможно, яд действовал по-другому, и ему, может, и не грозила непосредственная опасность. Она могла лишь надеяться на это. Шинобу, придя в себя, трясущими руками пыталась добраться до внутренних карманов под окровавленными хаори, в которых были шприцы. Небрежное прикосновение к груди заставляет посыпаться искры из глаз: девушка не может и сказать, издала она какой-нибудь звук или нет, но когда, наконец, удаётся осуществить задуманное, рука на её плече дрожит, а другая рука Гию по-прежнему крепко сжимает ткань, разукрашенную под крылья бабочки.              Он отталкивается от стены, опустив голову и зарывшись лицом в её волосы. Шинобу чувствует, как от каждого тяжёлого вдоха он дрожит всем телом. Сердце сжимается, но, быть может, от боли физической. Гию сам не свой.              — Томиока… сан?              — Я… в порядке… — ещё один глубокий вдох и хватка пальцев, опавших с плеча, ослабевает. — Это не… то… о чем ты подумала…              Речь его становится бессвязной, и Шинобу пытается стряхнуть тревожное ускорение пульса, потянувшись к своему хаори и вновь попытавшись добраться до шприцов. Действие яда усиливалось. Возможно, это был тот, что отнимает ясность ума, заставляя жертву испытывать смятение и галлюцинации. Слишком мало было информации, но Шинобу всё равно мысленно отмечает это, наконец, ухватившись онемевшими пальцами за сумку на своей униформе и открывая её. Ей нужно было, чтобы он продолжал говорить, хотя бы для её мысленного успокоения, чтобы можно было цепляться за что-нибудь, кроме невыносимой боли.              — А наши… вороны?              — Улетели с первыми лучами солнца. Какуши скоро будут здесь.              Но когда наступит это его «скоро»?              Эту предательскую мысль Шинобу быстро от себя отгоняет. Она вылечит его прежде, чем что-то случится. Она должна это сделать, справиться с такой простой вещью — или она не Столп Насекомых, в полномочиях которого такие возможности.              Аптечка выскальзывает из дрожащих рук и с металлическим лязгом, болезненно зазвеневшим в ушах, падает на деревянный пол. Гию поднимает коробочку прежде, чем она замечает, и споро прижимает к подрагивающим пальцам. Требуется слишком много времени, чтобы как следует за него ухватиться, чтобы он смог приспустить её, и ещё больше на то, чтобы оторвать свою голову от его груди и заглянуть ему в лицо. Гию тихо вздыхает, но отстраняется. Его глаза остекленели, невидяще уставившись в точку на её губах. Шинобу невольно задаётся вопросом, неужели она и правда так невнятно говорит?              — Томиока-сан… — «ну давай же, помоги мне». — мне нужно… — и новая волна боли вырывается из живота. Она едва успевает обхватить его руками, опасаясь, что прикосновение к ране только ухудшит состояние. К горлу поднимается ещё большее количество желчи. — Мне нужно… осмотреть тебя, если хочешь, конечно, чтобы я помогла.              — Я… — столп воды колеблется, не в силах встретиться с ней взглядом, и по его ушам и шее начинает медленно ползти румянец. Неужели лихорадка?..              Шинобу хотела ещё его расспросить, но тут пальцы коснулись её щек, смахивая влагу. Его взгляд мягок, мягче, чем она ожидала, а подушечка большого пальца долго и нежно прижимается к уголку её губ. Длилось это буквально пару мгновений, казавшимися вечностью, но, как только она подумала, что он усилит давление, он отдёргивает руку, и щёки его слегка розовеют. Губы его неуверенно приоткрываются, но никаких слов не следует.              Призрачное прикосновение исчезает с кожи, столь же мимолетное, как не сорвавшиеся с губ слова. Она уверена, что если он когда-нибудь это вспомнит, то поставит её в сильный тупик.              — Я узнаю последствия, — говорит он почти что стыдливо и тяжело дыша.              Шинобу кивает и медленно моргает. Голова кружится, но она изо всех сил старается сохранить равновесие.              — … Действие похоже на афродизиак.              Шинобу чувствует, будто бы её мозг поразило волной электрического шока.              Повисло молчание, поскольку ей требуется слишком много времени для того, чтобы сообразить. Гию же в течение всего это времени становится, казалось, всё более и более смущенным. Его пальцы сжимаются в жёсткие кулаки рядом с ней, но никаких попыток прикоснуться к ней больше он не делает. Шинобу думает, что должна быть благодарна, но почему-то сейчас в голове были только мысли о том, как бы не упасть. Легче было даже сохранять равновесие, зная, что его руки всегда будут рядом и не дадут ей упасть.              … Что за странные мысли, всё же. Должно быть, внутреннее кровотечение начало делать своё темное дело.              — … Вот как?.. Неудивительно, что ты ведёшь себя так странно, — она улыбается, нервно и очень легко, но именно это разряжает атмосферу. Серьёзность его слов поражает своей мрачной тяжестью, но Шинобу всё же хочет посмеяться над ироничностью ситуации. И будто поджидая, ещё одна вспышка из живота мелькает так, что отдаётся даже в ногах, и её улыбка тут же дрожит, обращаясь в тонкую линию. — Ну это… всё упрощает…              — А ты можешь?..              — С кем, по-твоему, ты говоришь? — и на этот раз, несмотря на боль, она и правда смеётся, хрипло, заикаясь и тут же сворачиваясь от ощущения, о чём тут же жалеет, потому что чувствует, как внутри что-то дрогнуло и как-то неправильно сдвинулось. Что-то коснулось края её прикрытого локтя, нерешительно дёрнуло за рукав; это слегка отвлекало от боли, даже когда она изо всех пыталась встать, сжимая руки так, что костяшки пальцев даже побелели от напряжения, а хватка на аптечке точно потом обернётся синяком. — Я тебя в мгновение ока на ноги подниму.              — Тебе тоже нужна помощь.       Только выражение явного недоверия на его лице и необходимость соблюдать приличия заставляют её остановиться на опасном краю от того, чтобы не упасть ему на грудь. Она не хочет беспокоить ни его, ни себя.              — … Есть такое, — сказала она, видя его беспомощным взглядом. — Но это может подождать. Сначала ты, — «Сначала помочь тебе, чтобы ты потом помог мне». — Плохо будет, если кто-то увидит тебя в таком состоянии, не так ли?..              Она хочет поддразнить его, но волна боли вновь пробежала по его телу, обратив глаза в затемнённые и туманные озера. Гию тихо рычит, приходя в себя, сдержанность в глазах тонка, словно бритва, и он смотрит в одну точку, видимую только лишь ему. У Шинобу нет времени удивляться тому, что ткань хаори проехалась по ней, и его руки обхватили её миниатюрное тело и остановились под ней, едва касаясь тела.              — Прости, Кочо, — невнятно бормочет он, но в глазах, оттого, что пытается удержать руку, мелькает смятение. Шинобу чувствует, как он всё сильнее сжимает хаори, как его рука касается её поясницы, и как она начинает постепенно двигаться. Из её горла доносится стон, безудержный и беспомощный — движение вновь выносит всю боль на передний план, и она видит, как Гию на мгновение застывает, наклоняясь и прижимаясь лицом к её затылку.              Прикосновение посылает волны шока по всему телу, заставляя дёрнуться и напрячься от его близости и тёплого прерывистого дыхания, щекочущего изгиб её шеи. Голос в глубине сознания начинает зудеть о границах дозволенного, о трещинах в установившейся динамике их отношений, впиваясь в сердце тем сильнее, чем смелее он становится. Шинобу отталкивает все эти мысли, замирает с прерывистыми вздохами от того, как благоговейно он обхватывает ладонью её талию.              Она бы удивилась, если бы буквально не ощущала, как драгоценное время утекает натурально сквозь пальцы. Чёрные пятна начали затемнять зрение, но ощущения его груди было достаточно, чтобы она могла закончить возню с металлическим футляром в руках.              — Прости, — он вздрагивает, вновь прижимаясь губами к её шее. Движение заставляет дрогнуть и наклониться к нему.              — Ох, Томиока-сан… Я бы сказала, что твоё самообладание достойно восхищения.              — Не надо, — он сдавленно вздыхает, и Шинобу чувствует, как он слегка отстраняется. — Не шути так. Я не хочу причинить тебе боль.              — Хах, да не смеши. Будто я умру от чего-то подобного, — говорит она, пытаясь удержать в голове то, что это ложь, и чувствуя, как зрение расплывается. Как же досадно, что все усилия и подготовка, которым она себя подвергла, будут сведены на нет из-за одной единственной идиотской миссии. Все эти годы убийств и подготовки к единственному бою, на кон которого она собиралась поставить свою жизнь, были прерваны из-за плохой совместимости и внутреннего кровотечения. Она бы даже стиснула зубы, если бы не чувствовала сильную слабость.              Она не может умереть здесь. Не может умереть, пока не выполнит клятву, данную ею самой себе.              — Ты вся дрожишь, Кочо.              И всё же…              Даже находясь в туманном бреду, Шинобу уверена в одном — она не может позволить Гию Томиоке умереть. Поставив на всё свою честь и гордость Столпа Насекомых, она введёт ему противоядие, даже если это будет последним, что она сделает в жизни. Она не заберёт его с собой. Не заберёт. Вот и всё, что она может сейчас сделать.              — …чо? Кочо, пожалуйста, скажи что-ни…              — Всё нормально, — она кашляет, проводя дрожащими пальцами по закреплённым иглам и хирургическим ножам, пока, наконец, не открывает аптечку.              Должно быть, она потеряла сознание, потому что запомнила только то, как они вместе готовили противоядие, как тело действовало буквально на автопилоте, и то, как она просто споткнулась на ровной линии сознания и буквально «вышла» из реальности. Действие афродизиака не было смертельным, но только до тех пор, пока его можно было вывести из организма, хоть сейчас об этом и не могло быть речи. То, что было у неё под рукой, могло сработать лишь как нейтрализатор для очищения сознания и восстановления основных двигательных функций жертвы, но в течение лишь короткого промежутка времени. Этого будет достаточно, и она это понимала, смешивая настой и проливая драгоценные капли на хаори. Это ведь был Гию. Тот самый Гию с безграничным самообладанием, воевавший, тренировавшийся и получавший компенсацию больше, чем какой-либо из столпов. И для него этого будет достаточно.              Шинобу уже держит незакрытый шприц в руках, как вдруг чувствует, что желудок неестественно скрутило. Желчь была неприятной и кислой, такой, будто бы внутри всё перекрутилось. Её тело сотрясалось невыносимыми волнами, и, широко распахнув глаза, она вырвалась из его хватки, издавая беззвучный крик и ощущая, как рот наполняется кровью.              Шинобу пытается подняться снова и снова, пытается вдохнуть сухой воздух, даже если не получается. Она едва замечает человека, бывшего рядом с ней, только лишь растекающуюся лужу крови, покрывающую их ноги, и лишь только что заметила, что свернувшаяся жидкость была чёрной и сладко пахла. Ей оставалось лишь мысленно вздохнуть и сквозь наваливающееся головокружение надеяться, что он не признает запах глицинии.              Так или иначе, она не думала, что сейчас сможет ему что-то объяснить.              Мягкая ткань протирает её губы, когда он откидывается назад и открывает тяжелые веки — это Гию проводит краем хаори по нежной коже. Тревога пляшет в его глазах, но исчезает, словно краска расплывается на холсте, когда она заставляет себя сосредоточиться на противоядии в руках. Впрочем, возможно, она просто скоро снова потеряет сознание. Это лишь ещё сильнее пробуждает ту беспокойную тревогу, что терзает даже кости.              Ей требуется больше времени, чем хотелось бы, чтобы дотянуться до него и положить шприц ему на запястье. Гию приходится держать её за руку, чтобы она не ослабляла хватку, и помогать вводить иглу под его кожу. В уголках глаз снова пляшут чёрные точки; Шинобу изо всех сопротивляется, внимательно глядя на то, как каждая капля противоядия проникает в его вены. Из последних сил она аккуратно вытаскивает иглу и лишь слышит звон металла и стекла, оттого, что шприц упал на землю.              Звук странным эхом отдается в её ушах, словно бы издалека. Она моргает, чувствуя, как веки опускаются, и смотрит понемногу на свои заледеневшие пальцы. Гию что-то говорит ей, но она не может разобрать слов, лишь с трудом узнаёт странный пыхтящий звук, исходящий из её рта. Наконец, её снова поглощает тьма.              «Ох, с каких пор кожа стала такой ледяной?»              На этот раз тьма держит её в своих объятиях гораздо дольше, но она всё ещё борется, вырываясь из цикла бесконечного сна с болезненными вздохами и усталым хрипом. Не могла её жизнь так закончиться, не время «уходить», пока она не будет уверена в том, что Столп Воды может двигаться. Вновь приходя в себя, она понимает, что её голова покоится на изгибе уже знакомой шеи, а тело покачивается в ритмичном движении рук человека. Боль в животе всё ещё была, но уже ослабевала, и с каждым вздохом, который она делала, становилась всё тише. Это слегка утешало. Значит, она всё ещё была жива.              Нежное тепло и ласковое пение птиц ласкают её лицо, прогоняя глубокий сон из медленно открывающихся глаз. Едва заметные лучи утреннего рассвета струятся по пологу листьев и словно нимбами с каждым шагом по лесной тропинке покрывают их раны и растрёпанную одежду. Шинобу внимательно прислушивается, слегка наклонив голову вверх, и как раз в этот момент чувствует, как Гию в своём движении спотыкается.              От внезапного рывка её грудь пронзает болью, и, с трудом сглотнув, она кашляет, ещё сильнее прижимаясь к его рукам. Она слышит, как он бормочет свою мантру. Его мягкий голос дрожит оттого, что он борется, чтобы сделать каждый шаг.              «Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста».              — Не умирай мне тут, Кочо.              Он кажется почти что испуганным, и эта грубая уязвимость заставляет сердце сжаться вновь. Ей не нравится эта его новая сторона. Она не хочет быть причиной неуверенности Томиоки Гию, который отказывался попадаться на все её выходки и который позволял ей увидеть проблески того, каким он был раньше. Того Гию, который был единственной константой в её жизни и которому она доверяла больше всех на свете. Её партнёру.              Её голова склоняется на бок, в лёгких постоянный тихий хрип, а сама она старается не потерять сознание. Говорить больно, но она сможет. Ради него.              — О?.. — хрипнула она, чувствуя, как он напрягается при звуке её голоса, будто бы не ожидает, что она вообще ответит. Неужели он всё это время с ней говорил? — Ты… не разрешаешь?..              — Никогда не разрешу, — огрызается он, необычайно грубо, так, словно бы его застали врасплох.              Ей хочется рассмеяться, но у неё не хватает сил даже попытаться. Во рту постоянно чувствуется горький привкус крови. Вместо этого она просто утыкается головой ему в плечо и старается сосредоточиться на своём дыхании.              «Шинобу», — будто бы голос сестры певуче раздался в ушах. «Самое главное в дыхании полной концентрации — это расслабиться и собраться».              — Тогда уж позаботься обо мне…              «Сестрёнка», — думает она, когда перед глазами вновь потемнело. «Из-за этого я могу быть слегка эгоистичной. Но пока я не хочу с тобой видеться. Не сегодня. Не раньше, чем перестану сожалеть».              Шинобу закрывает глаза, не обращая внимания на тихую панику Гию, несущего её, и погружается в свои мысли, хотя он всё зовет и зовет её по имени.              «Кочо! Кочо! Кочо… Кочо! Пожалуйста…»              — Шинобу!..       

***

      Просыпаясь, Шинобу, понимает, что не мертва. Комната, в которой она находится, поразительно похожа на те, что были в поместье бабочки. Во всем её теле ощущается болезненное онемение, пульсирующее с настойчивостью, слишком похожей на физическую боль. Из-за неё она почти ничего не чувствует, почти ни о чём не думает. В голове лишь пустота.              Она понятия не имеет, каким может быть рай, но точно уверена в том, что он точно не будет прямым продолжением её земных страданий. Но она могла также оказаться и в аду, и эта мысль достаточно отрезвляет, заставляя закрыть глаза и попытаться ещё глубже погрузиться в мир сновидений.              Впрочем, лёгкое прикосновение к руке завладевает нервными окончаниями и отрывает от этой мысли.              Медленно она распахивает глаза и поворачивается, чтобы посмотреть на лицо, смотрящее на неё сверху вниз. Мягкое узнавание пробивается сквозь завесу понимания, и Шинобу улыбается, хоть атрофировавшиеся мышцы и протестуют. Гию в ответ моргает, выглядя довольно измученным. Тёмные круги налились под глазами на его слишком бледном лице, но облегчение на нём было ощутимо явно, и ей этого было достаточно.              — Ты сдержал обещание.              — Пришлось, — его лицо искажается и становится слегка огорченным. — Я почти…              Но он сразу же обрывает себя и невидяще смотрит в угол её кровати. Он возвращается к старым привычкам, в которых Шинобу не видела смысла. Это было неуместно. Всё это. Если кто-то и был виноват, то только она. Потому что она была так слаба.              Но туман прогнал эту мысль прежде, чем она успела её развить, превратив все размышления в кашу. «Удобное отвлечение», — так показалось оцепеневшей Шинобу. Ей хотелось бы иметь достаточно сообразительности, чтобы использовать такое на Столпе Воды.              — А… ты ведь не слышал вчера врача, да? — чтобы произнести эти слова, ей потребовалось чуть больше усилий, чем нужно. Но Гию поворачивается и смотрит на неё так, что можно посчитать, что она справилась. — Ты так устал.              Его ответ приходит в виде удара головой о подушку. Мягкий стук вырывает её из задумчивости, и Шинобу широко распахнутыми глазами смотрит на него, пока они, наконец, не соприкасаются головами. Гию зарывается носом в её волосы, вдыхая её аромат, и на мгновение ока ей становится страшно — а вдруг яд ещё не до конца покинул его тело?              Но страх исчезает от того, что Гию перемещается так, чтобы соприкоснуться лбами, и Шинобу, наконец, видит отчаяние в глазах, угрожающее затопить его с головой. Здесь, в затишье четырёх стен и одной деревянной двери, он может позволить себе ослабить внешнюю защиту, позволяя ей мельком увидеть человека, которым он раньше был.              «Ты очень добрый человек, Томиока-сан, не так ли?»              Она должна быть польщена, что он так относится к ней, но всё же не может ничего поделать с чувством болезненной пустоты внутри. Наверное, прогулки под руку со смертью оставляют именно такой след: заставляют общаться с выжившими в извращённой и очень трагичной манере. Она была настолько погружена в свои мысли, что через лекарственное оцепенение не замечала боли в сердце.              Гию тихо вздыхает, и она закрывает глаза, понимая, что устала также сильно.              — Иди поспи, Томиока-сан.              — Я и здесь могу отдохнуть, — отвечает он, зарываясь носом в подушку и прерывисто вдыхая. — Шинобу.              И еще одно потрясение, более мягкое, чем предыдущее, и, наконец, усталость начинает брать своё. Шинобу очень внимательно смотрит на него, но едва ли может держать глаза открытыми.              — Я думал, что потерял тебя, Шинобу, — он снова произносит её имя, шагая так близко к грани, и в голове у неё лишь мысли о том, что она больше никогда не хотела бы быть причиной такого выражения лица, которое у него сейчас.              — Гию-сан, я рядом, — шепчет она, прекрасно понимая, что оба они нарушили нечто невысказанное и неприкасаемое.              И теперь, когда сознание ускользает, она сосредотачивается на сжимаемых пальцах, зная теперь, что это его рука, надеясь передать то, что не может сказать словами. Он крепче обнимает её, зарываясь лицом в перепутанные кудри и присоединяется к ней в царстве снов.