Чудо

Жан-Жак никогда много не пил. Он вообще не поклонник всякого рода вписок и гулянок, но в последнее время как-то все навалилось, и он решился. Решился пойти на вечеринку к Пхичиту. Скажем прямо, вечеринка — это громко сказано. Просто куча народу от шестнадцати до двадцати одного (примерно) в тесной комнатушке съемной квартиры и много, много алкоголя. А закуски мало. Какие-то чипсы и тоненькие кусочки салями, уже обветренные к середине вечера. Джей-Джей пьет пиво и ест рифленые чипсы с химическим запахом барбекю. Смотрит по сторонам, не находя себе места, все болтают, разбившись на кучки, а он остался один-одинешенек. — Что это за песня? — спрашивает он какого-то незнакомого парня с растрепанными черными волосами. — Не знаю. Корейцы какие-то. Корейцы, ясно. Не то чтобы ему это очень важно, он просто пытался завязать разговор. Не получилось. Жан-Жак вздыхает и встает, чтобы выйти на балкон. За ним выходит какое-то беловолосое чудо. У чуда волосы растрепанные, как у того незнакомого парня, а еще взгляд пьяный-пьяный. Джей-Джей приметил его какое-то время назад, и мальчик как-то запал в душу, но он не знал, о чем с ним можно поговорить. — Привет, — говорит Жан-Жак чуду. — Привет. — Чудо вытаскивает из кармана толстовки пачку сигарет и зажигалку и, чиркнув ею, поджигает вытащенную сигарету. — Тебе не рано курить? — «И пить, кстати, тоже». — Мне шестнадцать, — говорит чудо, как будто этого достаточно. А вот нифига не достаточно. — Рано. — Иди на хуй, — изрекает чудо, и Джей-Джея даже коробит слегка от его грубости. — Такое ощущение, что я уже там. — Что, тоже не нравится здесь? — Ничуть. Чудо какое-то время курит, нажимает на кнопку, затягивается еще, а потом говорит: — Так давай свалим. — Куда? — А я знаю? Угости меня жратвой, у меня денег нет. Жан-Жак не понимает, как он подписался на это, но вот они выходят на улицу и идут вдоль тротуара. Холодный ветер забирается под куртку Джей-Джея, пальцы мерзнут, а чуду, наверное, совсем холодно: он без куртки, в одной толстовке. — Тебе не холодно? — спрашивает Жан-Жак, а чудо отмахивается: — Сойдет. — И идет дальше, покачиваясь, пьяный совсем. Джей-Джей даже берет его за руку, дает ему какую-никакую опору. — Это зачем? — спрашивает чудо, но руку не убирает. — Чтобы ты не упал. — Ладно. И они идут дальше. Доходят до какой-то фаст-фудной закусочной, Жан-Жак толкает дверь, и в нос бьет запах много раз использованного масла. — Что ты будешь? — спрашивает Джей-Джей. Он собирается угостить едой мальчика, который ему понравился, это же нормально, да? — Самый большой бургер, который у них есть, и что-то попить. Жан-Жак становится к кассе, пока чудо занимает место за столиком у окна. Он заказывает бургер и колу, а себе — только капучино. Бургер приходится подождать, и Джей-Джей пользуется этим временем, чтобы понаблюдать за беловолосым чудом. Он очень красивый. Он сдувает челку, разрывая салфетки на мелкие кусочки. Зачем? Во имя чего? — Зачем ты это делаешь? — Что? — не понимает чудо. — Рвешь салфетки. — Мне скучно, — поясняет он и сгребает ошметки салфеток в одну кучу, чтобы удобнее было есть. Но один бумажный кусочек все же цепляется за его толстовку, и Жан-Жак протягивает руку, чтобы убрать его. Чудо не говорит «спасибо» — вообще ничего не говорит, принимаясь за бургер. Он очень жирный, остро пахнет специями, с него течет горчица, капает на столешницу, и чудо влезает в каплю рукавом. — Ты испачкался. Пойди застирай пятно. — Да похуй, — изрекает чудо, продолжая жевать. Джей-Джей наблюдает за его челюстями и думает, что они очень, очень красивые. Красивые челюсти — вы такое слышали? Жан-Жак переводит взгляд на глаза. Они тоже красивые, такие яркие, изумрудные, как настоящие драгоценные камни в обрамлении пушистых светлых ресниц. — Что ты смотришь, будто влюбился? — спрашивает чудо. — Не говори глупостей, я тебя совершенно не знаю. — Верно. Хочешь укусить? — Чудо протягивает ему бургер. И, господи, Джей-Джей хочет, он хочет непрямой поцелуй с этим парнем. Поэтому он, придерживая бургер в руках чуда, откусывает небольшой кусочек, хотя обычно такую гадость не ест. Бургер оказывается вкусным, но о том, чтобы заказать себе такой же, речь не идет: его здорово мутит не то от пива, не то от близости этого чуда, которому он купил поесть. Жан-Жак отпивает своего кофе, он, конечно, оказывается совсем не сладким, он такой не любит, но за сахаром к кассе идти не охота. — Зачем ты так напился у Пхичита? — спрашивает он. — Захотел и напился, — отвечает чудо, пожав плечами. Красивыми плечами, совсем узкими, мальчишескими. — А куришь зачем? — продолжает допрашивать Джей-Джей. — Хочу и курю, — так же отвечает чудо, отбрасывая бумажку от бургера и присасываясь к трубочке в стакане с колой. — А ты мне не мамочка, чтобы что-то сказать. — Я и не собирался. — На самом деле собирался, но в последний миг затолкал поглубже все свое морализаторство. Он ему — никто, в самом деле. Просто случайный знакомый. Даже не знакомый, они-то и имен друг друга не знают. — Вот и славно. — Чудо втягивает в себя колу, щеки смешно сдуваются, и Жан-Жак даже невольно улыбается. — Чего лыбишься? — Просто так. Чудо ведет плечами, будто сбрасывает с себя его прилипчивый взгляд, но Джей-Джей все равно смотрит, мажет взглядом по хрупкому мальчишескому телу и понимает, что он нравится ему все больше и больше. Жан-Жак снова отпивает несладкого кофе, ему не нравится, поэтому он отставляет картонный стаканчик. Чудо тоже отодвигает свой стакан и складывает руки на животе. — Фух, наелся. Он ни разу так и не сказал ему «спасибо». Ну и ладно, не очень-то и нужно, думает Джей-Джей, а у самого руки так и чешутся пригладить растрепанные волосы чуда. И он тянется, и кладет руку на макушку, проводит по волосам, но это, разумеется, не слишком помогает. — Ты че делаешь? — спрашивает чудо так, что кажется: сейчас ощетинится, как кот. — У тебя волосы растрепанные. — Ну и пусть. Давай пройдемся. Чудо вскакивает из-за стола и выходит на улицу. Его вроде бы больше не шатает, протрезвел. Воздух на улице кажется невероятно свежим после запахов закусочной. — Куда мы идем? — спрашивает Жан-Жак, снова беря чудо за руку. — Тут рядом фонтан есть. Пофотографируешь меня рядом с ним — и я тебя больше не держу. Джей-Джей удивлен: ему-то казалось, он идет с ним по собственной воле. Но чудо, очевидно, думает иначе. Забавный. Фонтан ничего такой, подсвеченный лампочками, меняющими цвета. Чудо красиво позирует на его фоне, и пофиг, что растрепанный и с пятном от горчицы на рукаве. Жан-Жак фотографировал бы и фотографировал эту прекрасную нимфу с ужасными манерами, но чуду двух десятков фото достаточно, он говорит это безо всякого «спасибо». — Ну все, можешь идти. Джей-Джею не хочется покидать его, хотя домой уже, пожалуй, и надо бы. — Давай сделаем селфи на память. Он вытаскивает свой мобильник и направляет на себя и чудо, обнимая его за плечи. Чудо показывает «козу» и высовывает язык. И все равно он очень красивый, этот дерзкий парень. Жан-Жак щелкает камерой, и чудо тут же скидывает его руку со своих плеч. И идет прочь. — Подожди! — кричит Джей-Джей и догоняет его. — Чего? — Мы так и не познакомились. Меня Жан-Жак зовут, но лучше — Джей-Джей. — Юра, — представляется чудо и протягивает хрупкую ручку, которую Жан-Жак жмет. Она оказывается теплой, хотя Юра в одной толстовке. — Юра, — повторяет Джей-Джей. — Красивое имя. Иностранец? — Русский. — А, вот что за акцент. — Ага. — Юра… Давай обменяемся номерами, Юра! — Все-таки влюбился? — спрашивает Юра, улыбаясь. — Да не тушуйся ты так, у тебя же все на лице написано, смотришь голодными глазами. — Прости. — Ладно, будет тебе номер. Пиши. Жан-Жак записывает телефон под диктовку, а потом нажимает на вызов. У Юры на звонке стоит что-то скрежещуще-бьющее, очень немелодичное, но если ему нравится — ладно. Джей-Джей подписывает его в своем телефоне «Чудо». — Ну, будем прощаться, Джей-Джей? — спрашивает Юра. — Я живу, кстати, в этом доме. — Он показывает на ближайший дом. Жан-Жак кивает. — Будем прощаться. Пока. Был рад познакомиться. Я тебе обязательно напишу. Юра кивает и разворачивается на пятках, чтобы сделать пару шагов прочь. Джей-Джей — ни с места. Смотрит. И Юра поворачивается, и идет обратно, а потом тянется к нему — и чмокает в щеку. — Пока, — говорит он. Растрепанный такой и жутко милый. И снова идет прочь, на этот раз уже не возвращаясь. Жан-Жак смотрит, как он заходит в подъезд. Его поцелуй горит на щеке, а губы невольно растягиваются в улыбке.