Из Цветов/The Colour Of

      Их первая встреча была цвета неуклюжих винных пятен. Волосы у нее были короткими, сбриты с одной стороны. Это был цвет синяка, который появился, когда она споткнулась о подставку для зонта, видимый через ее рваные джинсы. Это был цвет ее дорогой помады и цвет жидкости, которую она тихо потягивала после окончания встречи. Это был цвет таинственного романа, который Ремус начал читать.       Выйдя из спальни Гарри и таща его сундук вниз по лестнице, ее волосы стали пикси. Это был цвет лекарства, которое Ремус принял случайно, когда был маленьким ребенком, и пролил все на себя и на кухонную стойку. Это был цвет обертки от жевательной резинки, который она подсовывала ему под стол с маленькими заметками, написанными на них. Волосы жевательной резинки, которая потеряла свой вкус всего через пару минут, но испустила сладчайший кусочек ностальгии. Ее волосы были цвета шуток, которые она рассказывала, цвета ее ухмылки. Это был цвет невинности и флирта.       Ее волосы были серо-голубыми в день, когда они обнаружили демона, живущего в водопроводе. Ее волосы были короткими, но кудрявыми. Это был цвет дрожи и визга после того, как ее джинсы пропитались насквозь. Это был цвет яростного рыка, который он услышал, когда она прокляла существо, цвет ее вен под кожей. Это был цвет свитера, который Ремус вытащил из своего комода, чтобы потом согреться. Он так и не получил его обратно.       Она была цвета старых духов, пыльных пластинок и искусственных цветов в тот день, когда замаскировалась под старуху. Она превратилась в бледно-лавандовый цвет, цвет ниток жемчуга и коллекций керамики. Это был цвет слишком знакомого аромата лака для волос, музыки, о которой он давно забыл слова, и болезненного прошлого, которое он должен был оставить. Это было слишком горького цвета, душило его, как запах сигаретного дыма, сгоревшего на ковре.       Их первое свидание не было само по себе свиданием. Был почти час ночи, и они гнались за парой Пожирателей Смерти через густой лес. Никто не ушел невредимым в ту ночь. Измученные и голодные, их лидерство давно ушло в ночь, пара наткнулась на единственную открытую закусочную, которая, вероятно, была в часе в любом направлении. Неоновые огни отражались от ее грязных волос. Она связала их в два пучка: по одному на макушке по бокам головы. Ремус протягивает руку через стол и поправляет ее челку. Пока она ела, была тиха, но Ремус видел, как мысли плыли по ее неподвижному лицу. Ее волосы стали фиолетовыми. Это было дико, в сотни раз выразительнее, чем любое выражение ее лица. Цвет адреналина и громкой музыки, цвет эмоций, мерцающих так быстро, как поезд, цвет страха и разочарования и чистого кофеина. Это был первый раз, когда Ремус поймал себя на том, что уставился на нее.       Ее волосы были цвета зеленых яблок, кислых конфет и сморщенных щек в тот день, когда она пришла и навестила его на следующее утро после полнолуния. Она была цвета веток деревьев, которые царапали его окно, была цвета тошноты и аромата желе из коробки Берти Боттс, которую она подарила ему. Ее волосы были цвета его комнатных растений, которые она поливала для него на выходе, и цвета его ужасной старой ванны, когда он сидел и размышлял о том, что, возможно, был человек, который не полностью его игнорировал.       Ее волосы снова были короткими. Это было слишком ярко для ее лица и слишком радостно для случая. Это был цвет торта ко дню рождения, лимонного чая и яичницы. По ее словам, это был цвет свитера, в котором ей больше всего нравился Ремус, и цвет нарциссов, которые, как он знал, тайно обожала. Это был цвет попкорна с маслом, который они ели во время просмотра фильма той ночью. Это был мимолетный момент чего-то, что напоминало счастье.       Она получила травму головы в тот день, когда Сириус провалился сквозь арку. Ее волосы были цвета звезд, шекспировских стихов и маленькой ядовитой галактики, которая жила в его чаше, когда он подавился своим ежемесячным зельем. Она была у нее цвета лака для ногтей и несоответствующих носков. Она была цвета сумок, тонущих под их глазами, и цвета кучи белья, которой Ремус все время говорил, что он в конечном итоге доберется. Это был цвет последних нескольких глотков черного кофе, оставшихся в его кружке, цвет посуды в раковине, которую нужно помыть, цвет ее кроссовок, которые были для нее на два размера больше.       Ее волосы были цвета океана. Она носила их до подбородка, но они было такими волнистыми и толстыми, что могло бы быть и длиньше. Это был цвет неба в сумерках прямо перед грозой. Это был цвет утраты и замешательства, плавания в глубокой пропасти. Это был цвет ее шерсти, цвет ее любимой рыбы и цвет таблеток, которые целители прописали Ремусу, чтобы он мог уснуть. Это был цвет одеяла, которое она оставила на его диване, на утро ночевки после тяжелой миссии, и цвет четырехлистного клевера, который она дала Ремусу, утверждая, что им обоим что-то нужно, чтобы дать им немного удачи.       Ее волосы были цвета крика. Это был цвет коробки конфет, которую он купил ей на День Святого Валентина, и она в конце концов бросила ему в лицо к концу ночи. Это был цвет ее опухших губ, когда он поцеловал ее. Это был цвет их покрасневших щек, царапин и следов, на устранение которых уходили дни. Это был цвет окурков, все еще горящих в пепельнице, цвет всех слов, которые он боялся услышать, цвет привязанности. Это был цвет ран Ремуса после преследования оборотней. Это был цвет самоубийства.       Ее волосы были цвета старых книг и высоких деревьев. Это был цвет меха, цвет сухих листьев и свежесваренного кофе. Она была цвета кухонного стола в Норе и чая, который всегда приветствовался по прибытии. Он спросил, почему ее волосы были такого цвета. Она зевнула. Это был остаток от работы, сказала она. Похоже, она больше не заходила в его квартиру, сказал он. Она была цвета молочного шоколада, который он пытался предложить ей, и она быстро отказалась. Это был цвет их мертвых растений и цвет утреннего восхода после того, как они не спали всю ночь. Это был цвет его коллекции записей, которая стала утомительной, флисовое одеяло, которое больше не чувствовалось теплым, цвет каши, которая больше не имела никакого вкуса. Это был цвет просроченных стрижек.       Это снова был цвет жевательной резинки. Это был цвет ее жемчужной ванны и шампуня. Она стала цвета закатов и роз, которые цвели на стороне дома ее родителей. Это был цвет гладкого блеска для губ, клубники и малины, и цвет персиков. Она была цвета цветов, которые он ей подарил, цвета мягкого хихиканья и колыбельных и душного жаркого лета. Это был цвет мороженого и новый комплект белья. Это был цвет ее смеха, ее румянца и солнечного ожога, который она получила за лето. Это был цвет цветов, которые она носила в своих волосах на свадьбу. Это был цвет сахарной ваты, стирального порошка и двух маленьких линий в ее тесте на беременность.       Ее волосы стали цвета мокрой мостовой. Они стали цвета заброшенного дома, старых газет, пустой кровати. Ее волосы стали цвета фотографий, покрытых слоем пыли. Постепенно она стала хамелеоном. Ее тело стало единым с простынями в спальне ее детства, цвет пищи, которую ее отец оставлял для нее, но никогда не ел. Ее волосы стали цвета гипсокартона под обоями, цвета сухой кожи, оставшейся от слез. Она стала цвета пустой бутылки с огненным виски, жесткого воздуха в Дырявом Котле. Она стала цвета часов, тикающих в замедленном темпе.       Это заняло месяцы, но ее волосы восстановили свой цвет, как раз когда Ремус восстановил свое место рядом с ней. Это стало цветом теплого дождя, мрачных облаков, а затем цвета снега, который положил мягкое одеяло на землю. Это стало цветом его больших рубашек, цветом рождественских огней и колеблющимися волнами за пределами Шелл-Коттеджа. Это стало статическим грохотом по радио, страницами за страницами за страницами, которые читал Ремус, цветом сахарного печенья, которое они делали вместе. Он превратился в чистый холст, их будущее висело настолько неуверенно, что она не могла решить, кем стать.       Некоторое время он снова был розовым. Они были того же цвета, что и ее сын, когда он родился, того же цвета, что и ее потное лицо после многочасовой работы, того же цвета, что и когда она ухаживала за ним. Это был цвет поцелуя, который дал ей Ремус, цвет их улыбок, когда они впервые держали своего новорожденного. Это был цвет мирных снов, странное волнение, от которого она проснулась, новый энтузиазм по поводу ее новой жизни. Это был цвет половины носков, которые у них были, учитывая их ограниченный выбор. Это был цвет, который ее сын пытался сопоставить со своими собственными пучками волос, и это был цвет давно назревшего смеха.       Она умерла с цветом волос ее гроба.