тэгами

...знаешь, а вообще мне нравится в этом городе. и мамины платья тут продаются гораздо лучше, чем в нашей деревне. мой почерк становится как будто хуже, да и я весь становлюсь хуже, но ты ведь всё равно сможешь меня понять, да, ива-чан? приезжай скорее.

Дождь падает на улице с таким искренним желанием убить себя, с таким бесконечным порывом барабанит по асфальту траурный гимн по себе самому, зная, наверное, что неизбежно улицы поцелует солнце — возродит ливень для свиданий на небе до следующей попытки убить себя — раз за разом повторяется круг нелепых реинкарнаций, кругов, спиралей, из которых никто не выберется. Иваизуми подставляет лицо умирающему дождю. Капли стекают по щекам, иногда больно бьют по закрытым глазам, а потом — по шее куда-то под рубашку, словно забирают Хаджиме с собой в круговорот воды. Может, и не прячется в ливне смерть, а Иваизуми так только кажется. Он криво улыбается этому дождю, зов которого не слышен из-за звука тяжело падающих в лужи капель. Война закончилась. Жизнь… ну, может, лучше бы тоже. Иваизуми пошёл добровольцем не из-за любви к этой стране или не из-за стремления защитить родных — больше из-за внутренней пустоты, которая всё тянула куда-то уйти из дома — пусть даже под пули. Возвращаться было некуда: родители в последнее время так ударились в религию, что вряд ли бы спокойно смогли жить с сыном, который вот так же, как сейчас, стоял под каплями крови. Хаджиме позволяет себе промокнуть и только потом встаёт под козырёк уже закрытого магазина. Он пришёл в этот город, ни на что не надеясь, и город встречает его миллионом маленьких взрывов — воды на асфальте. Иваизуми не чувствует ничего, кроме сильного желания закурить, но ливень пытается сберечь его здоровье — любуется его кривой улыбкой. Хаджиме думает: если сейчас проедет машина, то он под неё бросится, и всё спишут на ужасную погоду и скользкие улицы. Но машины не проезжают; Иваизуми едва не засыпает у стены и возвращается домой — в комнату, которую снимает почти за бесценок. У кого-то за стеной часы бьют полночь так громко, словно время вместе с этим ливнем хочет взорваться у поверхности асфальта или рядом с чужими губами. Хаджиме передёргивает от этого звука, и он накрывается одеялом, хотя обычно спит без. Ливень стихает, и его уход никто не замечает. Жизнь продолжается.

жаль, что снова не получилось увидеться. я не знал, что ты уезжал учиться, так глупо приехал к вам. но твои родители меня хорошо приняли. и я ходил по местам нашего детства, только вот не нашёл тот домик на дереве. твои родители говорят странное, будто ты научился стрелять. словно ты тоже веришь этим слухам про будущую войну. не ходи к ней, ива-чан.

С утра Хаджиме смотрит газеты. Взгляд цепляется за некрологи, а должен за объявления о работе. — Сильные мужчины нужны этому городу, — напевает — она всегда напевает, такая у неё манера — старушка-хозяйка дома. Иваизуми не сомневается. Сильные мужчины нужны были и войне, и она их с радостью проглотила. Теперь нужны те, кто будет зализывать раны этой стране, и побитые битвами звери — что там в них человеческого осталось? — как раз нужны для этого. Хаджиме не знает, зачем нужен он, потому что война прошла мимо — пролетела пулей, врезалась в руку, и шрам перекрыл странный рисунок после — больше от неё ничего. Пустота сразилась с этой бойней и сожрала её, снова вцепившись клыками в Иваизуми. Теперь нет ничего, с чем можно было бы эту пустоту столкнуть, и Хаджиме придётся шататься по жизни в поисках якорей. У него в чемодане — аккуратно хранимые письма с обратным адресом, где его действительно ждут. Он мог бы прийти туда — Ойкава столько раз звал. Но это ведь значит подарить Тоору своей внутренней пустоте — и она сожрёт и его, потому что Ойкава ей нравится — он нравится им обоим. (о да, я помню наш домик на дереве, я поцеловал тебя там, пока ты спал, и потом, когда ты уехал, я его разрушил его снесло таким редким сильным ветром, который теперь у нас случается довольно часто; однажды он подхватит и мой дом и вынесет меня — я буду как канзасская элли, свалюсь тебе на голову и буду звать тебя тотошкой без причин). Ойкаву нельзя тянуть с собой на дно, поэтому всё, что Иваизуми им оставил, — письма старому другу детства. И они больше не пишутся.

эй, хаджиме, это пятое письмо, которое ты оставляешь без ответа, и, пожалуйста, пусть это будут просто неполадки почты, просто смена твоего адреса, просто что угодно на вашем чёртовом фронте, пусть только не вернут мне мои же письма с пометкой о том, что адресата больше нет.

Желание шататься по жизни выливается в желание связать работу с шатанием по городу — лишь бы не сидеть на одном месте и не зацикливаться на своём жалком чувстве, которое через года становится лишь сильнее — и это единственное, чему пустота проигрывает. Поэтому Хаджиме радостно обводит объявление о том, что требуются почтальоны, и сразу же направляется в фирму, где и самопишущие Куклы работают, и доставляют различную почту. Здание ему сразу нравится — с такими большими окнами, из которых так и тянет прыгать в это бескрайнее голубое небо. Девушка — одна из новеньких Кукол — его сразу боится, конечно, его все пугаются, он хмурый, забыл, как улыбаться нормально, а не понимающе ливню-самоубийце, и, наверное, у него что-то теперь не то со взглядом, потому что он видел так много плохого. Но она хорошая, она пересиливает себя и унимает дрожь в руках, она смотрит гордо, хотя и несколько заикаясь, но всё же смело представляется: — Ячи Хитока! Я провожу Вас к директору. Хаджиме коротко кивает и осматривается. Любопытные со всей почты уже собираются посмотреть на него, потому что он точно не клиент. Иваизуми ничего против этих взглядов не имеет; они немного смущают его, но в целом это всё равно лучше, чем взгляды таких же уставших противников, которые понимают, что кто-то из вас сейчас погибнет. — Хэй-хэй-хэй, да у нас тут планируется пополнение! — директор обрадованно качается на стуле, когда Ячи объясняет, зачем этот хмурый парень пришёл. Когда же Хитока уходит, директор и вовсе вскакивает со стула. Он представляется — Бокуто Котаро, — и Иваизуми крепко пожимает ему руку. Бокуто немного дёрганый, словно хочет тебя обнять, но не уверен, что уже можно. В волосах — два цвета, и невольно вспоминается, как в волосах Ойкавы путались лепестки от венка и как ещё два вечера Хаджиме было позволено их аккуратно убирать. — У нас, правда, не очень большая зарплата, — сетует Бокуто, — а нагрузки много. — Отлично, я привык, когда несправедливость. Котаро, так и не решившись заключить Хаджиме в объятия, садится на стол. — Есть у тебя какие-то пожелания насчёт должности? Может, районы, в которые не хочется ходить, или, наоборот, дом, мимо которого хотелось бы проходить почаще? У Иваизуми мог бы быть такой; впрочем, он знает, что Ойкава больше там не живёт: последние письма, которые приходили на фронт и которые Хаджиме оставлял неотвеченными, потому что, может, и хотелось умереть, чтобы отпустить наконец Тоору в свободную жизнь, были сначала от разных адресов, а потом и вовсе без адреса. — Я хочу курить во время работы, можно? Бокуто смеётся: — Разумеется, только письма не сожги. Пусть этим занимаются адресаты. Иваизуми никогда вот не думал о том, чтобы сжечь письма от Тоору. И знает, что Ойкава никогда не сожжёт письма от него. Такое странное, почти болезненное доверие удерживает его в этой жизни сильнее, чем что-либо ещё. — Я должен пройти какую-то проверку? — Ну, я вроде как чувствую подходящих людей, — пожимает плечами Бокуто. — Как хорошо ты знаешь город? Иваизуми хмурится. — Тот, что был до войны, неплохо. Новые районы — ну, дайте мне пару дней, я их приручу. Он приезжал сюда, когда была возможность, и Ойкава водил его по своим любимым местам, и казалось, что он влюблён в этот город, и Хаджиме влюблялся тоже — но в Тоору сильнее — и хотелось верить, что это только кажется, что вся мягкость и любовь Ойкавы направлены на город, что на самом деле они для него; эта мысль испугала Иваизуми, как пугал и страх в очередном письме услышать, что Тоору встретил кого-то важного. Признаваться Хаджиме не думал, потому что такие чувства отвратительные и испортили бы абсолютно всё, но приезжать стал реже — потом перестал совсем, спасаясь зовом пустоты, которая кидалась во всё новые жизненные приключения. Бокуто выглядит довольным таким ответом, но в лице угадывается какая-то хитрость. Иваизуми понимает, что директор не так прост, как кажется, и это ему, может быть, даже нравится. Бокуто становится похож на то самое солнце, светлое и тёплое, которое на самом деле возвращает ливень к себе; интересно было бы посмотреть, кто таким дождём является для Котаро. — Ты ведь знаешь, что из себя представляют Куклы? — беззаботно спрашивает Бокуто. — Ну, — Иваизуми пожимает плечами, — в общих чертах. Девушки, которые пишут письма за других. В голове сразу возникла Ячи. Да, какими-то такими они и представляются: открытые, эмоциональные, очень живые. Им хочется рассказать о себе, им хочется доверить свои чувства, чтобы они составили из них словесное заклинание и чтобы эта магия сработала на человеке, которому это письмо будет доставлено. — Вот по твоей реакции я и пойму, подходишь ли ты нам. — Реакции на что? — Покажу тебе одну из наших лучших Кукол, — Бокуто подмигивает, причём зачем-то сначала левым, потом правым глазом. Он чудной, и Иваизуми даже заинтересован. Они проходят по коридорам — Хаджиме запоминает их расположение; у него вообще оказывается очень хорошая память на маршруты и карты, что несколько раз спасало им и его отряду жизни. Бокуто открывает дверь в одну из комнат для клиентов, за которой слышится уверенный звук работающей печатной машинки. — Знакомься, это Ойкава, наша лучшая Кукла, — торжественно представляет Котаро сидящего за столом и увлечённо работающего Тоору. — Эй, Тору-чан, а это Иваизуми, наш новый… Бокуто не успевает договорить, потому что Ойкава, подняв голову, вдруг кричит, а потом отбрасывает стул и перепрыгивает через стол — Хаджиме не ожидал от него такой прыти. — Ты жив, — шепчет Тоору, крепко обнимая Иваизуми. — Ага, вернулся вот, — ласково хрипит Хаджиме, осторожно — чёрт его знает, какая теперь сила в этих жёстких руках — приобнимая его в ответ. Как же он скучал на самом деле — особенно по этому ощущению биения чужого сердца где-то рядом со своим, потому что Тоору всегда прижимается так близко и о своих чувствах сообщает так открыто. Бокуто стоит, наклонив голову на бок, и отчаянно анализирует произошедшее. Обычно на Ойкаву реагируют не так: удивляются или, даже чаще, злятся, потому что — ну как может быть парень на этой женской профессии? Тоору в таких случаях закидывает свои ноги, обычно всегда в сапожках на каблуках, на стол и деловито спрашивает, будет ли клиент составлять письмо. Они при этом сразу затихают и покорно соглашаются, а потом, когда письмо уже написано, восторгаются — может, только раза два в год у Ойкавы получаются неудачные письма. Бокуто оставляет их наедине, обещая вечером показать Иваизуми его комнату — так явно будет дешевле, чем снимать где-то в другом конце города. — Я так скучал по тебе, — Ойкава упирается лбом в плечо Хаджиме. Как-то он вытянулся за эти годы, поэтому Иваизуми хочется ворчать дедом, что вот стоило за Тоору перестать следить, так он превращается в чудовище. Иваизуми вообще отучает себя говорить о чувствах, поэтому он молча гладит Тоору по волосам. Ему нечего сказать, потому что если откроет рот — дружба ливнем разобьётся об асфальт, да только не будет никакого солнца, которое его возродит. Интересно, писал ли Ойкава о таких отвратительных чувствах?.. (я получил все твои письма, но ответить тебе — значит пообещать вернуться с этой войны именно к тебе, а вернуться к тебе — это вернуться и к тому, что меня выворачивает, когда ты говоришь, что мы друзья. мне могли бы сниться кошмары о смерти, крови, взрывах, убийствах, войне. мне снятся кошмары о твоей улыбке.) Работать Хаджиме нравится: он приручает этот город, и он приносит ему трогательные и смешные истории, благодарность в виде слов и бесплатных булочек, запах моря и приятные сигареты. Иваизуми очень быстро вписывается в эту жизнь, и все, кто с ним знаком, даже удивляются, как они жили без него (и боятся думать, что будет, если он уйдёт). Хаджиме не смотрит на карту, разнося письма. Новые адресаты в первую секунду встречи боятся его за угрюмость, но, когда Иваизуми уходит, каждый думает, что мог бы влюбиться в этого человека при каких-то других обстоятельствах (а может, и при этих же, ох, вот бы дед Саката написал ещё письмо про своих поросят, чтобы его принёс именно этот почтальон, и вот тогда уже!..). Иваизуми делает вид, что не замечает, что иногда истории, рассказываемые в письмах, подслушивает молодой писатель, кажется, Акааши, чтобы потом какими-то отголосками вплести в свои романы; а впрочем, писатель больше сидит в кабинете у Бокуто, чем подслушивает клиентов, и Котаро всегда очень светится после этих встреч; вероятно, Акааши и есть тот дождь, для которого существует солнце Бокуто. Иваизуми не задаёт вопросов, почему какие-то Куроо и Козуме постоянно обмениваются письмами, хотя живут в соседних домах. Иваизуми оказывается и вторым почтальоном, который умеет управлять мотоциклом. Тсукишима, первый мотоциклист, который выучился только потому, что ему лениво ходить на своих двоих, ворчал ещё неделю после того, как Бокуто сказал, что теперь транспортом иногда будет пользоваться Хаджиме. Но они составили идеальное расписание — Иваизуми знает, что оно для того, чтобы Тсукишима катал веснушчатого паренька из пекарни — и даже как-то подружились на фоне усталой тяги к сигаретам и мыслям о том, чтобы однажды со всей скорости слететь с моста. С Ойкавой оказывается легко не пересекаться: они работают в разных местах, и пока Тоору перерабатывает чужие чувства, Иваизуми доносит их по разным уголкам города. А вечерами они бывают слишком уставшими, чтобы пытаться разобраться хоть в чём-то. Они сами давно уже летят в какую-то пропасть, и у Хаджиме нет сил даже вытянуть руку и схватиться за что-то. — Ты какой-то тревожный сегодня, — замечает проницательный Тсукишима, когда они пересекаются утром в отделе сортировки. — Чувствую, что будет буря, — пожимает плечами Иваизуми. Не уточняет, в городе или в себе. — Надо тогда за что-то держаться, — благоразумно полагает Кей. Это так созвучно с мыслями Хаджиме, что даже пугает. — А тебе вот есть за что? — Есть, — Тсукишима серьёзно поправляет очки. Он не боится признавать себя. — Да и ты нас видел. Ох, значит, тот паренёк действительно провожал вчера Кея до почты и даже поцеловал его в щёку — не привиделось. — Но ведь это… — Хаджиме не знает, как сказать. — Отвратительно? — на лице Тсукишимы — усталая усмешка. — Да? — Нет, — твёрдо отвечает Кей. Вот так просто — нет всему вашему мнению. И делайте с этим, что хотите. Наверное, Тсукишима не боялся потерять их дружбу, может, он прекрасно видел, что его чувства взаимны и не испугался признаться. Хаджиме помнит, как в их деревне жестоко избили — очень жестоко, до сломанных рук и навсегда закрывшегося глаза — одного мужчину, который только посмел написать одного стихотворение, в котором чувствовалась любовь к его другу. Его изгнали, и страх перед подобными чувствами навсегда засел в Иваизуми. И боится он, конечно, не за себя — за того, кому готов признаться. В улыбку Ойкавы, которая снится в кошмарах, непременно летит камень. Может, в городе с этим проще. Особенно если каждый день доставляешь любовные письма между двумя соседними домами, в которых только молодые наследники — не наследницы — или если знаком с тем, почему писатель приходит посидеть на коленках у директора почты. Ухватиться за что-то, да? Хаджиме выходит на улицу, но остаётся у крыльца курить и смотрит на бескрайнее синее небо. Оно никак не помогает, и Иваизуми выпускает в него сигаретный дым. — Я не знал, что ты куришь, — Ойкава свешивается из окна своего кабинета. — Ну, давно уже. я много тоскую по тебе, и это рождает пустоту, которую я пытаюсь перекрыть тем, что делаю себе хуже у меня всё хорошо, но я не смогу приехать, прости. — Не вывались только, — ворчит Хаджиме. Ойкава смеётся. В улыбку не летят камни. Иваизуми может тоже сказать — вообще-то нет, это не отвратительно, а прекрасно, боже, вы даже не представляете, как больно прекрасно любить Тоору. И срывается само: — Ойкава, я хочу этим вечером держать тебя за руку и водить теперь уже по моим любимым местам этого города. И Хаджиме беззаботно отправляется разносить письма. Возможно, Ойкаве сейчас хочется крикнуть что-то в бескрайнее синее небо и упасть туда самому, но он ведь не настолько дурак, чтобы лишаться шанса потеряться в этом городе с Хаджиме. Губы Иваизуми как-то вдруг посреди дня вспоминают, как нужно улыбаться, — как это было до войны. До пустоты. Жизнь возвращается. Они идут в тишине, и, как Иваизуми и обещал, он держит Тоору за руку. Ойкава не пытается выразить свои чувства словами. Ему вообще-то хочется уткнуться в плечо Хаджиме и плакать — непонятно, почему. То ли потому что он чувствовал, что его избегают, и не мог понять причины, то ли просто потому, что быть с Хаджиме так невыносимо хорошо. Ливень начинается как-то вдруг, и Хаджиме накидывает на Ойкаву свою кожаную куртку, чтобы тот не промок. — Ива-чан, ты всё такой же хороший, — ноет Тоору и сжимает руку крепче. Ему становится так спокойно — впервые за то время, как их переписка оборвалась. Ойкава знает, что когда-нибудь им придётся подобрать слова — возможно, ему первому, потому что он привык к такому, а Хаджиме показывает всё по-другому: он ведёт в эпицентр бури и ни за что не отпустит. Когда ливень с ещё большим шумом обрушивается на город, Хаджиме улыбается — сердце Ойкавы пропускает удар, потому что эта улыбка ему снилась; на этом сны обрывались. — Я тебя так люблю, — наконец-то спокойно говорит Хаджиме. Ойкава его не слышит, о чём и сообщает громким криком: — Я не слышу тебя из-за этого шума, Ива-чан! — и смешно машет руками, пытаясь разогнать капли. — Я потом повторю, — тоже кричит Хаджиме и вдруг подхватывает Ойкаву на руки. Он кружит его под этим ливнем, и смешивается вода, и бескрайнее серое небо — вверху и в тучах, и Тоору цепляется за Ива-чана и смеётся — ему нравится держаться за него посреди бури. Это кажется таким правильным. Они забегают в какой-то дом, который находится в процессе строительства, и смеются. — Мы такие глупые, — Ойкава падает на пол. — Отвратительные, — усмехается Хаджиме, но теперь это слово не грозит летящими камнями — оно весёлое и дерзкое. Они немного сохнут в этом чужом доме, и Ойкава почти дремлет на плече Хаджиме. Шепчет, не открывая глаз: — Спасибо, что позволил нам случиться. Хаджиме осторожно кивает; и теперь верится, что у Тоору, который в детстве был свидетелем этой же истории в их деревне, были похожие страхи; поэтому он и притворялся спящим в том домике на дереве — и не нашёл в себе сил в этом признаться, поэтому и радовался, когда мама задумала переехать в город; поэтому и выглядел всегда влюблённым рядом с Ива-чаном — и не говорил ни слова — потому что тоже боялся, что им не позволят быть рядом. Только посреди бури — вдали от людей — и пришло понимание, что просто-напросто нет никого, кто мог бы им запретить. Они возвращаются ночью, когда дождь совсем стих. Иваизуми несёт Ойкаву на спине, потому что тот продолжает дремать, но сквозь сон говорит, какой Ива-чан у него сильный и хороший и как бы они все умерли без него, а особенно сильно умер бы сам Тоору. Бокуто ругает их за прогулки под ливнем, но при этом протягивает чистые нагретые полотенца, чтобы быстрее стало тепло и сухо, и поит чаем. Хаджиме укладывает Ойкаву спать и целует в лоб на ночь — пустота в нём куда-то делась, видимо, спряталась в недостроенном доме, поджидая новую жертву; и теперь Иваизуми с удивлением обнаруживает в себе импульсивность и порывистость — но ему даже нравится быть таким бурным-беспокойным и делать внезапную нежность с Тоору. Утром Хаджиме едва не опаздывает на смену, поэтому не получается поговорить. Небо сегодня всё такое же серое, но никакого дождя нет. Жизнь продолжается, и они продолжаются тоже. Среди писем Хаджиме вдруг обнаруживает одно, адресованное ему; этот почерк знаком с детства; Иваизуми останавливается на берегу моря — может, чтобы сбежать в океан, если будет слишком больно или прекрасно. Там совсем немного слов. Но Хаджиме будет отвечать на это письмо всю жизнь.

не оставляй меня. (потому что теперь я знаю, что ты меня тоже —).