Нежность

— Позволишь? — он неслышно подходит, но не со спины, вопреки ожиданиям, а спереди и осторожно забирает тесёмки из рук Уилла. Ганнибал совсем близко — Грэм чувствует его спокойное, тёплое дыхание и родной запах, исходящий от тела: дорогого одеколона и, едва уловимый, самого Лектера — приятно-пряный, насыщенный и чуть островатый. Ганнибал выше него, и Уилл практически упирается носом ему куда-то в шею. Уилл кажется самому себе той самой фарфоровой чашкой, только вот совсем не в джековых руках. Грэм, в общем-то, ни разу не кроха — у него высокий рост, широкие плечи и длинные ноги, а ещё крепкие мышцы, натренированные вовсе не в спортзале — но на фоне Ганнибала он действительно кажется… миниатюрным? Лектеру приходится несколько раз обернуть тесёмки вокруг талии Уилла, чтобы они не волочились по полу — она у него, пожалуй, действительно узкая — он неторопливо связывает их каким-то специальным узлом, а затем не отказывает себе в удовольствии задержать руки на уилловой пояснице, поглаживая её. У Ганнибала сильные, широкие, горячие ладони, их жар чувствуется даже сквозь одежду, и Уилл невольно краснеет от удовольствия — из-за неторопливых, полных тягучего обещания движений у него вдоль позвоночника пробегает восхитительная волна предвкушающей дрожи. Он чуть приоткрывает рот, рвано выдохнув, и опускает ресницы, бросив на Ганнибала из под них постепенно мутнеющий взгляд. — Ты же понимаешь, что мы так ничего не приготовим? — он неторопливо проводит ладонью по крепкой груди, наслаждаясь силой и упругостью литых мышц, оглаживает широкие мощные плечи. — Отец нам этого, ммм, не простит. — Твой или мой? — Ганнибал наклоняется, мягко касаясь губами выгнутой белой шеи, опаляет беззащитную кожу горячим дыханием. — Да без разницы, ох, Боже, — Лектер наконец-то скользит руками ниже, оглаживает упругую задницу, сжимает её своими потрясающими сильными пальцами, сминает, и у Уилла все остатки мыслей просто вылетают из головы. Он вжимается в Ганнибала грудью, судорожно сжав в пальцах дорогую ткань рубашки и прогибаясь в пояснице. — Ганнибал! Лектер низко, хрипло выдыхает и наклоняется, накрывая чужие губы своими. Стальная выдержка - это неотъемлемая часть его личности, основа характера, но он лишается её почти полностью, как только касается губ Уилла. Ганнибал почти уверен, что они были созданы самим сатаной, чтобы искушать и доводить до греха — мягкие, чуть припухшие из-за постоянных укусов, влажные, обжигающе-горячие и просто дьявольски чувствительные. Уилл весь чувствительный — словно оголённый комок нервов, податливый, как пластилин, и это безумно возбуждает. Лектер прихватывает зубами мягкую нижнюю губу, чуть тянет, а затем проникает языком в рот — горячий и влажный. Он проводит самым кончиком по ровным рядам зубов, обласкивает тёплые нежные стенки и ребристое нёбо. Уилл приглушённо стонет прямо в поцелуй, и Ганнибал позволяет пасть ещё одной из крепостей своего спокойствия. Он напоследок ещё раз сжимает аппетитную задницу, скользит ладонями ниже и подхватывает Грэма под бёдра, поднимая на руки. Уилл охает от неожиданности и цепляется ладонями за мощные плечи, чтобы удержаться. Ганнибал чертовски силён физически — профайлер для него, в общем-то, что пушинка — но для удобства он усаживает его прямо на кухонный стол. — Не боишься, что мы оскверним твоё святилище? — Грэм подначивающе вскидывает бровь и тянется к Лектеру, скользя губами вдоль четко-очерченной линии челюсти и прослеживая языком мерно бьющуюся сонную артерию. — Это всё-таки кухня. — Святилище невозможно осквернить божеством, — Ганнибал негромко, бархатно смеётся, и у Уилла от этого звука перед глазами темнеет. Грэм любит голос Лектера — глубокий, низкий и вкрадчивый, но когда Ганнибал возбуждён, он становится вообще невообразимым: немного хрипловатым и густым, как мёд. — Приподнимись, любовь моя. Уилл послушно поднимает бёдра, и Лектер осторожно стягивает с него тонкие брюки, опустившись на колени. Он бережно снимает мягкие домашние туфли, откладывает их куда-то в сторону и ласково касается губами узкой стопы, чуть прикусив выступающую косточку. Ганнибал нетороплив и методичен, он обхватывает стопу пальцами и плавно начинает её разминать, периодически касаясь языком или губами. Затем, закончив, он приступает к левой ноге, потом снова к правой — к икрам и выше. Усталые после длинного дня мышцы постепенно расслабляются, наполняются томной негой и Уилл не сдерживает тихие, полные тягучего удовольствия стоны. Ганнибал, стоящий перед ним на коленях, смотрящий снизу вверх тёплым, полным любви взглядом вызывает у него чувство щемящей нежности и ласки. Грэм развязывает ленты фартука непослушными пальцами и откидывает его куда-то в сторону, чтобы ничего не мешало Лектеру, а затем расстёгивает пуговички на рубашке, позволяя ей соскользнуть с обнаженных плеч. Ганнибал благодарно целует его в колено и приникает губами к нежной коже на внутренней стороне бедра. Уилл сладко всхлипывает, задрожав — это одна из его эрогенных зон, и от ласковых прикосновений губ его прошибает волной возбуждения. А Лектер не спешит — дразнится — запрокидывает уилловы ноги себе на плечи, целует, оставляет следы засосов и укусов на бёдрах, ниже живота и острых тазовых косточках, проводит языком по коже, а затем мягко дует на оставленный влажный след, заставляя Грэма покрываться мурашками от приятного контраста. Обходит он только одно место, отчаянно требующее к себе внимания, будто издевается, и Уилл нетерпеливо скулит, сжимая в пальцах край стола. — Ганни, ну же, — он окончательно искусывает себе губы и бросает на Лектера умоляющий взгляд. — Ты меня так окончательно с ума сведёшь! Ганнибал на это не отвечает — он хитро блестит глазами, наклоняет голову, разводит пальцами округлые ягодицы и размашисто проводит языком прямо там. Уилл вскрикивает от неожиданности и вспыхивает от смущения, равномерно покрывшись насыщенным алым цветом. У него краснеют даже плечи и он прикусывает свою костяшку, чтобы заглушить по-бесстыжему громкий стон. У Лектера превосходно подвешен язык — во всех смыслах — и он вытворяет им что-то невероятно непристойное. Он неторопливо облизывает мелко сокращающееся колечко мышц, расслабляет и разглаживает его методичными мазками языка. Уилл честно не понимает как, но, судя по всему, Ганнибал умудряется оставить ему пару засосов даже в таком труднодоступном месте. Впрочем, вскоре он вообще перестаёт понимать, что происходит: Лектер оттягивает кожу большим пальцем и проникает языком внутрь, заставляя Уилла по-девчачьи взвизгнуть и захлебнуться собственным стоном. Спустя какое-то время Ганнибал присоединяет к языку ещё и пальцы, и Грэм окончательно сбивается на невразумительные всхлипы и поскуливания. Напряженный член стоит колом, прижимаясь к поджарому животу, и Уилл, кажется, вот-вот сойдёт с ума, но Лектер наконец решает, что достаточно его растянул и разгибается, довольно облизнувшись. Он неторопливо развязывает свой фартук, откидывая его куда-то в сторону, расстёгивает белоснежную дорогую рубашку. Уилл жадно наблюдает за постепенно обнажающимся телом — божественно-мускулистым, восхитительно сложенным телом — и нетерпеливо притягивает Ганнибала к себе, глубоко целуя. Умелые ладони Лектера подхватывают его под бёдра — правая нога Уилла всё ещё на его плече, а вот левая неудобно соскальзывает, и Ганнибалу приходится держать её на весу. Уилл всегда чувствует себя в безопасности в его руках — они надёжные и сильные, как и сам Лектер, на них легко можно опереться и расслабиться. — Давай же, — он выдыхает это прямо в губы Ганнибалу, нетерпеливо ёрзая. Ему нравится ощущение заполненности — всеобъемлющей, почти болезненной, она заставляет Уилла чувствовать себя живым, и поэтому он хочет как можно быстрее познать её снова. Мощное тело, вжимающее его в стол, сильное, размеренное биение тренированного сердца, хриплый низкий голос и отражение дикого огня, охватывающего его самого, в чужих глазах: Уилл наслаждается этим, упивается, задыхается. Каждым движением мускула, каждым вздохом, каждой мимолётной лаской — он будто охвачен бурлящим пламенем, но не бежит от него, а лишь шагает навстречу. Ганнибал улыбается — искренне, тепло и немного безумно: Уилл знает, что это безумие они разделили на двоих в тот же день, когда шагнули в пропасть — а затем медленно, невероятно медленно, тягуче толкается внутрь. Его член влажный, так что, видимо, он успел его чем-то смазать, но Грэм не особо обращает на это внимание: он захлёбывается своими чувствами. Это горячо и восхитительно тесно — так же, как и в их первый раз — Уилл чувствует каждый миллиметр входящей в него плоти. Она живая, пульсирующая и обжигающая, она будто распирает его изнутри и это чувство абсолютного, полного единения накрывает его с головой. — Ганниба-а-ал, — Грэм запрокидывает голову и длинно, протяжно выстанывает имя тяжело дышащего доктора, уткнувшегося ему куда-то в шею. Всё его смущение уходит, будто смытое водой: стоит только Лектеру окончательно взять контроль и остаётся лишь чистое, ничем не замутнённое желание. — Уилл... — Ганнибал низко рычит, прикусывая нежную кожу на доверчиво подставленной шее и обжигая её рваным дыханием. — Скажи мне, когда я смогу двигаться. — Чёрт, Ганни, — Грэм сладко всхлипывает, изгибаясь, и ласково скользит ладонями по сильной напряженной спине, с наслаждением очерчивая пальцами напряженные стальные мускулы. Тело как никто другой говорит, чего стоит Ганнибалу его терпение. — Пожалуйста, пожалуйста! — он прогибается в пояснице, насаживаясь ещё глубже, ещё сильнее, и Лектер хрипло несдержанно стонет, оставляя на его шее ещё один засос. Ганнибал начинает двигаться мучительно медленно, будто издевается, плавно поводит бёдрами, почти полностью выскальзывая, и входит снова до самого конца. Он вбивает Уилла в стол — размеренно, с оттяжкой и гулкими пошлыми шлепками кожи о кожу, жадно вдыхая насыщенный запах возбуждения, пота и мускуса. В постели Уилл невероятен — гибкий, чувствительный, отзывчивый — он до последней капли принимает то, что ему дают, и сам настолько же открывается в ответ. Ганнибал ведёт цепочку поцелуев от его шеи к груди, прикусывает аккуратный небольшой сосок, обводит его языком, и Грэма будто подбрасывает. С его губ срывается абсолютно восхитительный, умоляющий звук, он беспомощно хватается руками за плечи Лектера, тянет его к себе ещё ближе, ещё плотнее и сжимается внутри так, что у Ганнибала темнеет перед глазами. Он срывается на хриплое, звериное рычание и припечатывает губы Уилла поцелуем — грубым и подчиняющим. А тот только вибрирующе стонет в ответ, покорно открывая рот: открытый, распятый в чужих руках. Он и вправду похож на божество сейчас, с этими разметавшимися кудрями, чёрными, как смоль, лихорадочным румянцем на бледной коже и широко распахнутыми синими глазами, тёмными и блестящими, словно густое звёздное небо. Ганнибал может слагать стихи о его красоте, проклинать её, восхищаться ею, поклонятся, он готов обожествлять каждую тень, каждую эмоцию на этом лице, пластичном, словно разогретая глина. Он приникает губами к острой скуле, целует висок, щеки, переносицу, веки — всё, до чего может дотянутся, и почти задыхается от благоговения. Грэм совершенен — восхитительное, безупречное творение тьмы, его личная Немезида, желанное проклятие — и Лектер никогда не забудет, что стал свидетелем его падения, его непосредственным участником. — Ганнибал! Ганнибал! — Уилл сбивается на отчаянные, полные удовольствия крики, он повторяет его имя речитативом, словно молитву, и задыхается: в его голосе первородная, низменная искренность, и она прошивает Лектера насквозь, словно карающая длань бога. Он содрогается, толкаясь глубоко, особенно сильно, чувствуя, как судорожно сокращается вокруг него гибкое тело, видя, как удовольствие искривляет красивое лицо и утыкается лицом куда-то в сгиб плеча и шеи, хрипло, загнано дыша. Ганнибал не спешит выходить, снова отделяться от Уилла, и из его мышц постепенно уходит напряжение, сменяясь выдержанным, томленым послевкусием наслаждения. Грэм на это не возражает — лишь расслабленно водит ладонями по широким плечам и спине. Ему нравится ощущение приятной тяжести чужого тела, жара и влаги, поэтому он недовольно выдыхает, когда Ганнибал всё-таки выскальзывает наружу, и крепко хватается за него, не позволяя отстранится. Лектер беззвучно фыркает ему в шею и лениво слизывает капли выступившего пота. В самом деле, не случится ничего фатального, если они позволят себе немного расслабиться.