Шестеренки

Звуки шагов. Щелчок выключателя. В отражении зеркала вырастает слишком хорошо знакомая фигура. Харуна. - Чего ты тут в тем... - Он осекается на полуслове, а потом утвердительно роняет: - Ревешь. Совсем не обязательно было озвучивать увиденное. Колючая досада сильнее впивается в горло. Абе шмыгает носом, поспешно утирает злые слезы рукавом, и даже не находит, что ответить, а отпираться все равно бесполезно - картина слишком красноречивая: щеки мокрые, глаза покраснели, из носа течет. Зеркальное отражение Харуны кривится и старательно отводит взгляд в сторону - явно не ожидал застать тут кого-то врасплох. И не просто кого-то, а своего кэтчера, распустившего сопли. Через мгновение выключатель снова щелкает, и помещение туалета заполняется полумраком, разбавленным прокравшимся из коридора в открытую дверь солнечным светом. Абе напряженно смотрит в черный глаз сливного отверстия раковины, стискивая пальцами ее края, и чувствует, как с каждой секундой присутствия Харуны его самообладание стремительно трещит по швам. - Ээ... Ну и чего ты тут разревелся? - подает Харуна голос. И разум Абе накрывает пеленой, сотканной из обиды, злости и разочарований. Одним броском, как кобра, он подлетает к Харуне, хватает его за шиворот и толкает к ближайшей твердой поверхности, оказавшейся дверцей туалетной кабинки. Харуна этого явно не ожидал. Он с силой ударяется спиной о дверцу, не удерживает равновесия и оседает на пол. Абе тянется за ним. Его трясет, сердце отбивает тяжелый ритм о грудную клетку. Дрожит поднятая в замахе рука. Перед глазами - застывшее, как гипсовая маска, и такое же бледное, лицо Харуны. Абе стискивает зубы, моргает и выбрасывает кулак вперед. Харуна на секунду зажмуривается и пришибленно вздрагивает. Громкий удар эхом прокатывается по помещению. Впечатанный в дверцу туалетной кабинки кулак пронзает резкая боль, и Абе, поморщившись, невольно взмахивает рукой. Оправившись от замешательства, Харуна весь подбирается, хватает его за плечи и встряхивает. - Это что, мать твою, сейчас было? Еще раз выкинешь что-то подобное, и я тебе... - угрожающе шипит он, выгнув брови, отчего глаза у него становятся еще более раскосыми, совсем кошачьими, и злыми. Абе не боится его - не впервой уже. Но это не означает, что он привык. Пока жива его гордость, он не сможет привыкнуть. - Что? Руки мне переломаешь? - Псих. Что на тебя нашло? - На себя посмотри, - раздраженно бросает Абе. Он испытывает слишком противоречивые желания: все еще хочется от души зарядить Харуне по лицу, и в то же время хочется притиснуть его к себе, так сильно, чтобы дышать стало нечем, и грубо смять его губы своими, пока он опомниться не успел - использовать его же методы. Но выдержки Абе хватает, чтобы не поддаться ни первому, ни второму, и только ладони беспомощно сжимаются в кулаки, и дыхание выталкивается из легких словно сквозь какую-то преграду - тяжело. А потом, когда сердце утихомиривается, войдя в привычный ритм, вдруг разом становится наплевать, словно что-то лишнее отсекается и рассыпается в прах. Абе отползает назад. - Подожди. - Харуна хватает его за шиворот и дергает к себе. - Отцепись, - цедит Абе, передергивая плечами в попытке стряхнуть с себя его навязчивую руку, и пытается подняться на ноги. - Ну стой, говорю. - Тот как будто и не слышит. - Пополз, блин, как таракан. Опять этот его дурацкий пренебрежительный тон, как будто Абе и правда всего-навсего таракан, которого можно просто прихлопнуть тапком. На его надеждах Харуна уже вдоволь потоптался, оставив от них одни ошметки. Харуна дергает его за лодыжку. Абе спотыкается на скользком кафеле и едва не впечатывается носом в пол, а потом его тянут назад и бесцеремонно переворачивают на спину. Харуна нависает сверху, поставив ладони по обеим сторонам от его плеч и зажав его бедра между колен; все пути для отступления отрезаны. Он сам как капкан - больно, давит, и не выбраться. - Покажи, - велит он и, не дожидаясь ответной реакции, задирает верх формы Абе; на оголенную кожу груди и живота с ледяного кафеля тут же наползает холодок. Ну какого черта ему приспичило именно сейчас лицезреть результаты своей отчаянной дурости и обиды на весь мир? Абе поджимает губы, шумно дышит через нос и пытается одернуть форму, но чужие руки упрямо пресекают его попытки. Харуна чертовски упертый и настойчивый, а еще он физически сильнее. - Убери руки, - строго просит Абе. Харуна игнорирует его тон. - Больно? - На сизые отметины, россыпью пестреющие на торсе, ложатся теплые настойчивые пальцы, мягко скользят по коже. Легкие прикосновения контрастно бережны по сравнению с грубой силой его подач во время тренировок. Ведь умеет же, когда захочет. А Абе даже пошевелиться не может, как будто его парализовало, и старается не смотреть в лицо Харуны, бестолково упирается взглядом в прямоугольник лампы дневного света, выпукло сидящей на потолке. - Знаю, что больно, - произносит Харуна уже тише и таким тоном, что почти не кажется мудаком, но это заблуждение. - Зачем тогда спрашивать? - выпаливает Абе. В голосе предательски звенит обида. - Вечно ты... - он захлебывается воздухом, проглатывает всклокотавшие в горле слова и замолкает. Да и какой смысл разговаривать с этим твердолобым? Он все равно ничего не услышит. Никогда не слышал. Харуна, как неправильно подобранная шестеренка в механизме - трется о другие детали, сталкивается с ними, зацепляется, - отчаянно мешая его ходу. Их механизм, один на двоих, был неисправен с самого начала. - Что - вечно я? - Харуна испытующе смотрит ему в лицо. Наклоняется ниже, нос к носу. - Ну? - шепчет в губы. Абе инстинктивно тянется навстречу, но успевает мысленно одернуть себя и остановиться. Несколько долгих секунд он терпеливо смотрит в темные глаза Харуны, цвет которых полумрак сгустил до черноты, а потом с силой толкает его ладонями в грудь. Харуна отшатывается и плюхается на задницу. - Ты меня сегодня покалечить решил? - Его возмущенный голос отражается от кафельных стен. Харуна рывком поднимается на ноги и отряхивается. Абе не смотрит на него, молча, дерганно поправляет на себе форму. До него запоздало доходит, что в любой момент кто-нибудь мог сюда войти и застать их в очень интересной позе, выключенный свет только добавлял картине нужных оттенков. Неважно. Когда он уже собирается подняться, перед его лицом появляется раскрытая ладонь. - Чего расселся? Яйца застудишь, - негромко говорит Харуна. Абе, задумавшись на несколько секунд, принимает это безмолвное предложение перемирия и вкладывает в протянутую к нему ладонь свою. Харуна помогает ему подняться и отходит к писсуарам, а Абе идет к раковине и, включив холодную воду, плещет себе на лицо. - Свет включи, когда будешь уходить, - раздается за спиной. Как будто ничего и не было. И Абе знает, что ничего не изменится, все будет по-прежнему - их характеры, как несовпадающие размерами шестеренки, будут со скрипом тереться друг о друга зубцами, Харуна останется законченным эгоистом, а сам он стиснет зубы и продолжит мириться с его принципами. Знает, что ему это все еще по силам. И, может быть, однажды ему удастся что-нибудь изменить?..