Hurricane

Они вернулись с поражением после очередной битвы. Дрим ушёл наверх почти сразу, как убедился, что друзья более-менее целы, и Риперу не предстоит навестить его дом по работе. А Инк, помогающий Блуберри с раной, оставленной ножом Киллера, выразительно взглянул на Кросса. — Так больше не может продолжаться, — произнес он. Блу потупил взгляд, он понимал о чем идет речь, и как Дрим относится к поднятой теме. Все трое знали, почему Кошмар смог захватить эту вселенную, очередную. Дрим был единственным, кто мог дать отпор брату в бою, но он добровольно упускал любую возможность сознательно навредить. Он хотел верить, что есть способ вернуть Найтмера без битв. Кросс свёл надбровные дуги, но кивнул и направился следом за Хранителем. Скелет в бессилии сжимал израненными фалангами золотистый плащ — вернее то, что от него осталось, – некогда защищавший его от страхов, но ставший совершенно бесполезным после ухода Найтмера. Настоящего Найтмера, а не того монстра, что сейчас присвоил себе имя его, Дрима, брата. Теперь плащ служил лишь напоминанием о самой глупой ошибке Мечты… Нет, он не забудет. И сделает все, что в его силах, чтобы искупить вину. Дверь тихо приоткрылась, ненадолго нарушая полумрак комнаты полосой света, проникшей из коридора, что исчезла так же, как и появилась, оставляя мечтателя во мраке, но на сей раз не в одиночестве. Кросс сжимал кулаки, подрастеряв весь свой настрой на серьёзный разговор, что зрел в команде звездных слишком долгое время. Дело было не в том, что Инк и Блу не смогли бы сказать, а в том, что Дрим не стал бы слушать. Что ж, его он выслушает. Собрав всю свою решимость, Кросс приблизился к кровати, сверля взглядом спину мечтателя. Тот не обратил внимания даже, когда матрас позади прогнулся под весом мечника. Он был далеко в своих воспоминаниях и саморазрушительных мыслях. — Больше неважно, что тысячи раз ты пытался бежать, — тихо произнёс Крест, коснувшись чужого плеча, но не получив отклика, наклонился вперед, обхватив тельце Мечты и покрепче прижав к себе. — Больше неважно, что воздухом здесь невозможно дышать, — утыкается носовым отверстием в чужое плечо, вдыхая едва уловимый аромат яблок, который перебивал стойкий запах крепкого кофе. — Больше неважно, что сотни бессонных ночей пронеслись под звуки отравленного дождя. Кросс кинул взгляд в сторону окна, совсем распогодилось. — Где ты сейчас? — тихо шепнул он, прижавшись скулой к чужому черепу. Тишина в ответ. Глубокий вздох и шёпот. — Так пролетают дни, пылает ночь. — Скажи, ты бы убил, чтобы спасти жизни? — Кросс прикрывает глазницы, а Дрим вздрагивает, и в глубине его темных глазниц мелькают золотом искры сознания. — Скажи мне, что ты убил бы, чтобы доказать свою правоту, — Дрим морщит лоб и дергается, желая покинуть чужие объятия, но мечник не позволяет, глуша в себе чувство вины за грубость. — Сломай, разрушь, сожги. Позволь всему сгореть. — Мечтатель всхлипывает, прижимая к себе потрепанную ткань. — Этот ураган загонит всех нас под землю. Кросс чувствует, как тускнеет чужая аура, чувствует, как неполноценные эмоции разрывают Дрима изнутри. Как тот хочет кричать, но вместо этого молчит, лишь сильнее прижимая плащ к ребрам, за которыми болезненно сжимается золотистая душа. Как же Дрим ненавидел этот цвет, хотел ненавидеть. — Не важно, сколько раз я умирал, я никогда не забуду, — тяжёлый выдох, сложно говорить. — Не важно, сколько жизней я прожил, – не пожалею. Кросс ослабляет объятия, скользя ладонями по чужим рукам, — от плеч до ладоней, — заставляя выпустить из хватки ткань, взамен переплетая пальцы в замок. — Только пожар там, внутри, разжигает мятеж. Он вот-вот разорвётся… — Дрим срывается на надрывистый плачь, он не хочет слушать. — Ты, действительно, хочешь… Дрим одергивает руки, разворачивается и затыкает поцелуем, обхватывая ладонями чужое лицо, жмурит мокрые от слез глазницы и про себя молит того замолчать, не продолжать. Он знает, что если не примет решение, рано или поздно, все приведёт к тому, что друзья пострадают. Защищая его в последней битве или решив закончить войну без его ведома, — они погибнут. — Дрим… — хватая за плечи и отстраняя от себя, зовёт монохромный, но видя всю эту боль, сомнение и страх, замолкает.

Он не хотел ни одного из возможных исходов.