Оральная фиксация

Джокер сидит на окне — и как туда забрался? Курит. Болтает ногами. Будто пришел в гости к старому знакомому, другу, а не врагу, который постоянно его ловит и сажает в Аркхэм. Безумие бесстрашия. Сумасшествие дерзости. — Чего пришел? — спрашивает Брюс совсем не вежливо. Сейчас он не в настроении ловить Джокера; он только вернулся с ночной вылазки и собирался хорошенько вздремнуть. И не только. Джокер сидит спиной — наверное, не увидит, и Брюс осторожно снимает ладонь с собственного члена. — Какой ты озорной мальчик, Брюс, — бросает Джокер, и ладонь замирает на животе. — Я не мальчик, — отвечает Брюс первое, что приходит в голову. — Я тоже, — смеется Джокер. Снова закуривает, выпускает дым. Сизое облачко залетает в комнату, тут же заполняет запахом прогоревшего табака. Хочется чихнуть, но Брюс боится шелохнуться. Только смотрит. Еще одна затяжка. И еще одна. — Ты можешь не курить в моей комнате? — не выдерживает Брюс. — Не могу, — нараспев отвечает Джокер. — У меня, — он поворачивается, кокетливо кривит лицо и пародирует рукой чью-то манеру говорить, — ора-а-а-а-альная фиксация. В диагнозе, между прочим, так и указано. — Лучше бы на чем-то другом орально фиксировался, — огрызается Брюс. Джокер заливисто хохочет — будто он только что смешно пошутил. — А я могу, — замечает он; перекидывает через подоконник сначала одну ногу, потом другую; ищет что-то на окне, шарит вслепую свободной рукой. — Где пепельница? — Не курю, — настороженно говорит Брюс. — Ладно, — легко отзывается Джокер и щелчком выкидывает окурок на улицу. Слезает с подоконника, подходит к кровати и тянет одеяло. Брюс вцепляется в него так, словно оно — единственное спасение. — Да отпусти уже, — даже в темноте видна нарисованная улыбка. Как в одном из кошмаров, только это на кошмар почему-то не похоже. — Зачем? — Буду орально фиксироваться. — На чем? — Ну ты же не мальчик, — наставительно говорит Джокер. — Догадайся сам. Ему все-таки удается сдернуть одеяло. Брюс тяжело вздыхает: может, он все-таки и правда заснул? И видит кошмар. Эротический кошмар. Даже в Аркхэме такое не придумаешь. Джокер обхватывает ладонью его лодыжку — и тянет на себя. Брюс не знает сам, зачем садится на кровати и опускает ноги на пол. Старается не думать, что под боксерами хорошо видны очертания стояка. Вот дерьмо-то. Все становится еще хуже. потому что Джокер стягивает с него и эти злосчастные боксеры. — А неплохо, — замечает он. — Будет на чем… фиксироваться. Брюсу хочется сказать, что еще хоть слово о фиксации — и он устроит Джокеру очень даже анальную, но вдруг тот воспримет это всерьез? Или не воспримет. Брюс сейчас и не знает, что хуже. Джокер плюхается на колени перед ним. Обхватывает член рукой, проводит одновременно и нежно, и с силой, и Брюс рвано выдыхает. Смотрит завороженно, как Джокер склоняется над его пахом; облизывается; довольно выдыхает и наконец-то берет в рот. Ласкает языком — неумело, но Брюсу и от этого хорошо. Точнее, просто от этого хорошо — а еще лучше становится, когда Джокер пытается заглотить член целиком. Брюс закусывает губу, чтобы не сорваться на стон, и не удерживается — сгребает в кулак зеленые волосы, крепко сжимает и давит на голову. Джокер, кажется, даже не дышит — только поднимает взгляд. В полумраке Брюс видит, как по белой щеке вместе с синим гримом течет голубая слеза, но в этом взгляде нет боли. Поэтому он толкается в горло, снова и снова, пока наконец не решает дать Джокеру передышку. Губы смыкаются на члене крепко, прежде чем Джокер отстраняется и пытается отдышаться. Брюс сам не знает, зачем гладит его по щеке, по острой скуле. Смотрит вниз: Джокер крепко сжимает себя поверх брюк, ласкает пальцами как-то даже торопливо, а затем вновь поднимает взгляд. Вновь склоняется к паху. Вновь берет в рот. В этот раз он не дает толкнуться глубоко — вместо этого облизывает и обсасывает, точно конфету. Брюс не то чтобы не пытается — очень даже, но каждый раз Джокер неуловимо поворачивается, и головка упирается в щеку. Брюс не выдерживает — вновь гладит Джокера по этой самой щеке, почти ощущает пальцами пульсацию собственного члена. Удовольствие все ближе. Он толкает Джокера в плечо, и тот понятливо отстраняется. Задирает голову, смотрит в глаза, и не отрывает взгляд ни на секунду: ни когда Брюс пальцами свободной руки обводит его губы, ни когда кончает, орошая каплями спермы мертвенно-белое лицо. Нет, он смотрит до самого конца. И Брюс читает в этом взгляде тоскливое одиночество. Джокер поднимается с колен и криво усмехается: — Ну как? — Неплохо для оральной фиксации, — отвечает Брюс. — Но ты бы лучше потренировался. — Да? Во взгляде вновь эта тоска, и Брюсу на мгновение становится так же тошно от одиночества. — Как-нибудь приходи… фиксироваться, — осторожно подбирает он слова. — Когда мы… ну… — Не будем играть в кошки-мышки? — подсказывает Джокер. — Клоун-мышки. Летучие. — педантично поправляет Брюс. — Хм. Заметано, — улыбается Джокер. И исчезает в окне — быстро и легко, словно и правда умеет летать. Брюс поднимает одеяло и ложится, натягивает его по самые глаза. Если это был ночной кошмар — то он определенно самый лучший. Самый эротический и самый безумный. И Брюс не отказался бы от еще одного такого же.