What leads you in the night

В отличие от остальных коллег Люсьен хорошо понимал, почему именно Анвил. Далёкий от Имперского города, осаждаемый разбойниками всех пород и мастей, рассадник дурного влияния заезжих торговцев и шарлатанов. Здесь очень удобно проворачивать всякого рода мрачные делишки под дырявым взглядом купленного стражника. Здесь так чудесно пахнет морской воздух и дуют тёплые ветра, вселяя опрометчивую веру в свои переоценённые возможности. Здесь стоит таверна «Графский Герб» — единственное приличное заведение города, где можно выпить нормального вина без риска выблевать всю бутылку через пять минут и где простыни на кроватях действительно меняют после каждого гостя с тридцатью септимами в кармане. Парадный холл просторен и уютен, вежливые постояльцы не норовят залезть тебе в карман при удобном случае, а наверху, в самом респектабельном номере обосновался тот, кто уже несколько недель обеспечивает хозяину бесперебойные реки золота и ажиотажа. Агенты, посланные сюда с разведкой, говорили: его называют Фараамом. Они говорили — мужчины и женщины — с безумным огнём в глазах, едва ли не со слюнями на подбородке: он танцует для гостей каждую неделю, продаётся за бешеную цену благородным лордам и замешан в доброй половине всех жестоких интриг преступного Сиродила. Ему носят дорогие подарки из редчайших коллекций. Его заваливают любовными записками и королевскими обещаниями. Ему угрожают каждый божий день и уже совершили несколько изощрённых покушений, не увенчавшихся успехом. И только на этом моменте Лашанс скептично поднимает бровь, выражая толику заинтересованности. Подарки и записки причитаются какой угодно очаровательной дурочке и любому простодушному красавчику, владеющему немалым наследством и обширными связями. И попытки устранить досадную цель на пути к мирским благам ими вполне заслужены. На его памяти смазливых юношей убивали пачками за любую мелочь, и всякие там развратные жигало — не исключение, но если уж сама Мать Ночи чётко и ясно высказала своё требование пополнить ряды новым ассасином, ему остаётся только беспрекословно подчиниться. В конце концов, в этом определённо логика, которую трудно оспорить. Уловка, что древнее богов, работающая неизменно, как восход гордой одинокой луны. Посади голодную собаку на цепь — и она съест отравленный кусок мяса без всяких подозрений. Дразни разъярённого волка, маши перед его носом окровавленным мечом — и он сам налетит на острый клинок, скуля и облизывая рассекающее язык лезвие. Приманка у всех на виду, только протяни руку с монетами и возьми своё. Позорные тайны в объятьях ночи, полная гарантия чужого молчания, кубок хмельного напитка, росчерк кинжала, и они помогут спрятать труп где угодно, под любой предлог и обстоятельства. Но какая же красота должна настолько туманить разум? Будет ли она покоряться велению своего нового хозяина? Всё убежище Чейдинхола утверждает, что да. Игра стоит свеч, а результат — затраченных усилий, но Люсьен слишком хорошо знает этот алчущий блеск зрачков и всю тяжесть последствий собственных ошибок. Братьев и сестёр нужно оберегать, в том числе — и от роковых влечений, абсолютно лишних в профессии наёмного убийцы. Он — великий слушатель Нечестивой Матроны. Незримый призрак, испаряющаяся роса, бесстрашный паук, таящийся среди металлических пут гибели. Он без колебаний убьёт любого предателя, даже если им окажется его собственный несуществующий сын или такая же несуществующая родная дочь. Именно поэтому его власть нерушимее, чем правление самого императора, и остальные обязаны с этим считаться. Даже одинокий выскочка, дерзко бросивший вызов многократно превосходящим силам. Пробраться в нужную комнату, минуя встречных и поперечных, для профессионального убийцы совершенно не проблема. Гораздо сложнее распознать то, что терпеливо ждёт прямиком за дверью. При этом очень важно адекватно оценивать своего врага; даже самый заправский выпивоха может чудесным образом полоснуть заточкой до артерии при виде склонённого над ним чёрного капюшона. Что уж говорить о сильном и ловком танцоре, уже не раз избежавшем верной смерти… И всё-таки он где-то просчитался. Горький опыт подсказывал: перед рассветом даже самые бдительные и параноидальные личности успокаиваются и ложатся спать, особенно если трудовой день был тяжёлым и утомительным. Однако жрец любви отнюдь не выглядел заспанным или уставшим, а очень даже наоборот, о чём свидетельствовала идеально натянутая тетива со стрелой наготове, безошибочно метившей точно в обтянутую сукном грудь. — Как же хорошо, — нараспев зазвучал сильный мужской голос, вгоняющий в трепетную дрожь каждым звуком. — Как же замечательно. Я ждал вас, Лашанс, очень долго ждал, и посему рассчитываю на спокойную беседу. Или вы тоже решили попытать счастье зарезать меня в собственной кровати, как прочие наивные идиоты? — Будем считать, что у меня не вышло, — блестяще перестроился ассасин и с достоинством сел на предложенный жестом резной стул, медленно приходя в себя от пережитого изумления. Что ж, ему не в новинку эти маленькие личные провалы. Он — всего лишь человек, и ему не чуждо непосредственное восхищение, опережающее приобретённую выдержку. И если все мышцы лица превосходно знали, как скрывать молниеносные неконтролируемые эмоции, то мятежный взгляд ореховых глаз блуждал по всему помещению, искренне стараясь не пялиться на виновника торжества, с довольной улыбкой опустившего охотничий лук. Да. Теперь он верил в каждое сказанное шпионами слово. Теперь он со всей ясностью осознал самую главную угрозу. Ради всех будущих контрактов, ошеломительной выгоды и грандиозного успеха он обязан обуздать эту дикую, экзотическую красоту, которая оказалась гораздо опаснее яда с разящей сталью. — Мне льстит ваша мастерски скрытая реакция, — бесстыже облизнулся Фараам, внимательно изучая утреннего гостя; он не стал присаживаться, сочтя достаточным прислониться нагим бедром к краю стола. — Но при этом вы абсолютно не похожи на слепого обожателя, оттого ваша точка зрения куда ценнее всех прочих скучных восторгов. Не поделитесь ли более подробным мнением? — Если говорить о мазкен в целом, то, насколько я знаю, мужчины занимают самые низшие положения в обществе тёмных соблазнителей, — холодно начал Люсьен, с удовольствием видя, что ему удалось на какое-то время поставить заносчивого собеседника на место. — Ты же именно поэтому сбежал от своего лорда и угодил прямиком в тюрьму Имперского города? — Как видите, я давным-давно разобрался с этим, — с вызовом парировал танцор. — Из той вонючей клетки не сбежит разве что ленивый, однако вы пришли явно не за тем, чтобы вспоминать про мои старые неудачи. — Верно. Несмотря на твоё происхождение и род занятий, твои навыки очень пригодятся нашему братству, если ты, конечно, пожелаешь войти в нашу уникальную семью. — Как же прелестно вы изъясняетесь, мой строгий убийца, — заметил тёмный соблазнитель. — Род занятий… пожелаешь войти… сколько завуалированного смысла... — Мне нужен ответ, и желательно без промедления. — То есть, мне не дадут времени на размышления, как всем прочим кандидатам? — Не в этот раз. — Стало быть, ваши дела совсем плохи, как я и предполагал. Но что вы можете предложить взамен моих... остальных услуг? Высокое положение? Необычные артефакты? Деньги? Не смешите. — Последние тебе явно не помешают, — заметил Лашанс, вскользь глянув на многочисленные фальшивые драгоценности, впрочем, подобранные тонко и с безупречным вкусом. Кто бы мог подумать, что дешёвые стекляшки и обыкновенное серебряное покрытие, которые распознает только самый опытный ювелирный мастер, могут столь завораживающе смотреться на странной фиолетовой коже. Все эти позвякивающие браслеты на прекрасных запястьях, кольца на холёных, выкрашенных хной руках истинного наложника, ожерелье на грациозной шее, где виднелись возбуждающие следы чьих-то засосов и переливающиеся искорки монистов на крутых мускулистых бёдрах, едва прячущихся в лёгких складках свободной полупрозрачной юбки… — Вы действительно полагаете, что я буду носить настоящие украшения в толпе этих похотливых бандитов? — журчаще рассмеялся Фараам, обнажив ряд безупречно белых и острых жемчужин. — Прошу, не будьте глупее, чем вы есть. Всё ценное спрятано в таких надёжных местах, что их не отыскали даже теневики Серого Лиса. — Судя по всему, он уже предлагал тебе место в своей гильдии, — утвердительно заявил невозмутимый ассасин, мысленно поблагодарив своё просторное одеяние. Положить ногу на ногу и изобразить уверенную непринуждённость выходит у него просто мастерски. — Я отказал, но подарил ему утешительный приз. Получите такой же, если вдруг смиритесь с поражением. — Хм, не думал, что такая элитная блудница раздаёт себя направо и налево задаром. — Смотря кому, — с достоинством возразил мазкен, провокационно постукивая пальцем по нижней губе, расставляя акценты для чужого внимания. — Одними сладкими обещаниями далеко не продвинешься. Очень важно иметь могущественных союзников на случай непредвиденной катастрофы, а также тех, кто может их контролировать. — В таком случае, почему бы не приобрести ещё одного покровителя для пущей надёжности? — резонно поинтересовался убийца, взяв из вазы спелое алое яблоко. — Кучка грязных воров, самовлюблённые дворянчики, бряцающие имперские жестянки… мы избавлялись от них всех как от мусора. Их ничто не спасало от нашей карающей длани. Мы доставали их везде, в самых отдалённых уголках провинции — и наслаждались их конвульсивной багровой агонией… Каковы же твои шансы спастись, если мы захотим уничтожить тебя по-настоящему? — О-о-о, как быстро вы перешли на угрозы, мой суровый инквизитор! — неподдельно развеселился Фараам, качнувшись вперёд, обдавая своей пышущей юностью будто огнём. — Это и в самом деле становится занимательно, не находите? Самые влиятельные фракции Сиродила борются за какого-то жреца любви, хотя могут достать в борделях сто таких же! — Обычный жрец любви не может быть хитрее всех самых влиятельных фракций. И однажды он поднимется так высоко, что при малейшей оплошности любой с удовольствием вышибет из-под него лестницу. — Поверьте, если меня никто не подхватит, я смогу приземлиться безболезненно. — Тогда к чему всё это упорство? — пожал плечами Люсьен и положил яблоко на место, не надкусив. — Не всё ли равно, кому продавать тело, если клиент щедр и платит не только септимами? — Я ценю свободу больше септимов, мой дорогой ликвидатор. Ответь, разве ты можешь назвать себя свободным, зная, что при ничтожном подозрении тебя выпотрошат как свинью твои собственные братья? Разве можешь спокойно существовать, зная, что все твои оплошности неисправимы? — Я давно избрал свой путь и не жалею о возможных последствиях, — резко огрызнулся Лашанс. — Если Мать Ночи посчитает нужным убрать меня с дороги — да будет так. Но сейчас она пожелала тебя, и, клянусь Ситисом, я исполню свой долг, доставив тебя в наше убежище. — Она — или ты? — спросил тёмный соблазнитель, и ничто не укрылось от его изучающего взора, насмешливого и будто бы затуманенного мечтой. Одним изящным движением гибкого тела он оказался на столе, отшвырнув все лишнее с полированного дерева; оглушительно разбилась посуда, книги выгнули на ковре свои переплёты и покатилось куда-то отравленное яблоко на тот крайний случай, если дипломатия зайдёт в беспросветный тупик. Пожалуй, она только что и зашла. Но совершенно не туда, куда предполагалось изначально. — Ох уж эти наглые грубияны, — укоризненно покачал головой Фараам, начав плавно покачивать тазом, подобно кобре, отчего воздух наполнился нежным чарующим перезвоном украшений. — Так забавно наблюдать за их напрасным стремлением получить всё и сразу. Терпение — лучшая из добродетелей, не находите? Зачастую она помогает куда эффективнее, чем безосновательные наезды и омерзительные подлости. — Увы, я не имею в запасе нужного количества времени, чтобы нянчиться с каждым несносным мальчишкой, — сухо возразил ассасин, невольно вдыхая роскошных запах сандала и ароматических масел. Медленно и пышно развевались аметистовый сатин вместе с лиловым бархатом, интригующе приоткрывая длинные гладкие ноги и преддверье гармоничных чресел, налитых молодой упругой плотью, зовущей к известным утехам. Поджарый плоский живот неуловимо переходил в широкую могучую грудь, на которой замысловато проколотые соски казались нераскрытыми бутонами цветов аконита. Изящная, словно выточенная из мрамора ступня решительно сбросила чужое колено в сторону, открывая на обозрение массивную выпуклость, долго и безутешно таившуюся среди чёрной мантии. — Признайтесь, Люсьен, мы друг друга невольно переоцениваем, — задумчиво и томно поделился мыслями танцор, двигаясь в такт одному ему ведомой музыке. — Вы считаете, что способны убить меня в любой момент — а я считаю, что могу обворожить вас до беспамятства, как всех остальных людей… — Разница в том, что я знаю точно — я способен, — спокойно, не теряя самообладания произнёс аудитор; если этому самонадеянному выскочке льстит чужое непрошенное возбуждение, пусть наслаждается, пока живой. — И ослушаетесь Нечестивую Матрону? Бросьте. Ваше эго не распространяется так далеко, чтобы ради мимолётного каприза предать Ситиса. Не лучше ли исполнить мои мимолётные капризы, но себе же во благо? Я стану самой выдающейся частью вашей семьи, я буду беспрекословно исполнять ваши приказы, я распну душу и сердце на алтаре Чёрной Руки, но с одним условием. — Ну, так порази меня, дорогуша, — желчно усмехнулся Лашанс. — Чего же ты осмелишься потребовать, будучи столь неприкосновенным? Трахнуть тебя на этом столе? — Если вы сами того захотите, мой бескомпромиссный душитель,— ангельски отозвался обольститель и разметал по плечам густую гриву ониксовых волос. — Вы встанете на колени, поцелуете мне ногу и в самых изысканных выражениях попросите о моём снисхождении. Люсьен обмер. Сначала он просто не поверил в услышанный бред. А затем на миг его сознание помутилось от раскалённой острой ярости. — Хочешь унизить меня, шлюха? — сквозь зубы процедил он, хищно раздув крылья носа и мысленно потянувшись в карман за верным кинжалом; в реальности его тело оставалось недвижимым, скованное хладнокровием и стальной выдержкой. — Хочешь трепаться всем подряд, как сам Люсьен Лашанс ползал перед тобой червяком и умолял стать убийцей? — Ох, зачем же рисовать такую ужасающую картину? — натурально изумился мазкен. — Поверьте, я и не думал рассказывать кому-либо о нашем маленьком визави! К тому же, едва я накину на свою голову капюшон братства, вы легко сможете поручить мне невыполнимое задание с каким-нибудь… несчастным случаем… или даже убрать меня лично, оказав мне тем самым… незабываемое удовольствие… Он нагнулся, едва касаясь чужого небритого лица губами, сочными и спелыми, будто слива на самой верхушке дерева. Щеки коснулось свежее мятное дыхание, будоража обострившиеся до предела чувства. — Ваши братья и сёстры будут вам очень завидовать, — интимно прошептал Фараам на ухо великому слушателю, откровенно наслаждаясь этой многообещающей пикантной близостью. — Раз за разом я наблюдал их милое безумие, которому вы не по зубам. Признайте же мои чары, признайте их в здравом уме и твёрдом рассудке — и я покорюсь воле Матери Ночи, покорюсь вам, икренне, беззаветно, навеки… Стоило ли удивляться, что горло пленили тиски пальцев, давя всё сильнее и сильнее? Стоило ли пытаться вздохнуть или вырваться, когда шею надрезали клинком, отчего меткой останется уродливый толстый шрам? — Многие купились на твои приторные речи? — интересуется ассасин с торжествующей злорадной улыбкой, похожей на волчий оскал. — Не отвечай. Знаю, что многие. Не сомневайся, я сгною тебя на самой тяжёлой и грязной работе, как только заполучу. Стоила ли того твоя чёртова заносчивость, мазкен? — Разумеется, — непоколебимо отвечает тёмный соблазнитель и не пытается вырваться; в его сияющих глазах плещутся богатые рудники таинственного обожания. — Меня устроит щиколотка. Или предпочитаете взять выше? Или выше… может быть, ещё выше? «Да к дьяволу», — решает Лашанс и рывком отшвыривает из-под себя ненужный теперь стул. Ха, посмотрите на него. Гроза живущих, мастер иллюзии, предсмертный шёпот — и всё бы только ломаться. Во имя тьмы, кого он обманывает. Это его самое приятное и лестное задание впервые за много лет, несмотря на ясность рассудка и предостерегающие обоснованные домыслы. И если он не воспользуется такой до смеха безнаказанной возможностью — грош цена всем его благородным потугам. А сейчас он сводит округлые колени вместе настолько сильно, что у Люсьна не получается их раздвинуть. За окном скоро поплывёт янтарный рассвет, птицы пробуют свои переливчатые голоса; сумерки вот-вот покинут Анвил, уступая место всепоглощающему солнцу. Восхитительное, романтичное время для игр в сопротивление. Нарядный пирог, вынутый из печи, который невозможно надкусить. Но такие пироги обычно разгрызают. Или ненадолго обмакивают в чашку с горячей кровью. — Ты ждал меня, презренный выродок, — рокочет ассасин, снова полосуя нежную кожу средоточия жизни; теснота прикосновений дурманит как флакон скумы, похоть слизью просачивается через обтягивающую робу. — Ты бодрствовал, нацепил побрякушки, обмотался тряпками, раскрасил самодовольную рожу — и ещё выделываешься? — Какая спешка, — насмешливо, едва ли не по-королевски фыркает мазкен; ему нравится лежать на спине под этим мужчиной и являться хозяином положения. — Вас в гильдии морили воздержанием? Или ваши руки всегда заняты исключительно орудиями войны? Если не желаете иметь остывающий труп, попробуйте сжать что-нибудь ещё так же крепко. Бёдра распахиваются навстречу, роняя убийцу в бездну долгожданных объятий. Однако бесполезно ожидать хоть малейшей ласки или прелюдии: умелая рука, обтянутая тонкой перчаткой, сразу находит цель и жёстко вторгается пальцами, явно ожидая большего сопротивления, но не приятной свободы и удивительной готовности. — О, Ситис, — выплёвывает Лашанс с маниакальным довольством. — Как предусмотрительно. — Всё ради вас, мой алчный хищник, и вашей дикарской грубости. Мантия колыхнулась, высвобождая наружу покрытую узорами вен гордость мужского естества. Рот тёмного соблазнителя наполнился слюной при виде этого смуглого могучего великолепия, однако щедрый насильственный дар предназначался совсем не искусанным от вожделения устам. Буря обрушилась мгновенно, целиком и полностью, подчиняя жестоким ритмом, в котором движутся опытные воины, не раз побеждавшие на полях секретных сражений. Фараам застонал, смаргивая с длинных ресниц перламутровые слёзы: он забавлялся с десятками мужчин, но только сейчас познал любовь убийцы, чёрную как полночь, бурлящую как вулкан. Заходящийся скрип половиц и полированной столешницы не смог отвлечь танцора от разрывающей боли и особого наслаждения, не похожего на всё остальное. Или, может, его просто заводит нож, безапелляционно упёршийся в дрожащий кадык? Одно универсальное касание — и душа отправится восвояси в самый разгар безумного совокупления… Не в силах устоять под чудовищным аппетитом, мазкен в исступленном миге блаженства исторг из себя бьющую струю семени, оставив свежайшие следы на чужой шуршащей ткани. К счастью, ассасин был слишком занят, дабы обращать внимания на такие откровенные мелочи; прикрыв чудесные глаза, похожие на золотистые топазы, он рвал и метал в ярости природного гона. Чудовищно жаль, что нельзя содрать с него мерзкий балахон, под которым находилось искусное тренированное тело, и любоваться игрой упругих мускулов. Обидно, что нет возможности обласкать его вдоль и поперёк, находя самые чувствительные точки и отдавая сладкие поцелуи самым изысканным местам. Впрочем, какой смысл горевать заранее? Их противостояние только началось, а в Сиродиле столько любопытных мест для их теоретических свиданий. — А вы отлично держитесь. Для монаха. — Заткнись и слушай внимательно, Фараам, — начал Люсьен, игнорируя колкость и не останавливая своих порывистых атак. — Ты убьёшь Иеронима Лекса, и убьёшь его без каких-либо подозрений. На твоё счастье его недавно перевели сюда. Мне не важен способ, мне нужна его смерть до следующей недели. Послезавтра я отправлю сюда Фафнира, он достаточно богат и знатен, чтобы послужить тебе хорошим прикрытием. Ты непременно его узнаешь. Ты ведь сделаешь это, распутная тварь? Действительно подчинишься своему новому хозяину без всяких проволочек? — Да. Считайте, он мёртв. О, да. Только не останавливайтесь. Да-а-а… Я требую за это только одну вещь. — Ты не имеешь права что-либо требовать. — Очень жаль. Ведь я так хотел вам как следует отсосать. — Посмотрим на твоё поведение, — выдыхает аудитор, всеми фибрами существа ощущая надвигающийся взрывной оргазм. Он точно знал: всё-таки однажды он сможет приструнить этого наглеца. И посадить красоту на бестелесную цепь её же собственных, но таких желанных пороков.