Конечная станция — Эдем

      — Не дёргайте головой! — строго предупредила Афрани. — Неужели так больно?       Прохладная губка мазнула по коже, стирая кровь со скулы и подбородка. От запаха спиртовой жидкости зверски защипало в носу. Я поморщился.       — Жжёт.       — Потерпите.       Я театрально повёл плечом. После схватки, когда адреналин уже схлынул, хотелось всё делать исключительно театрально. Вполшишечки. Спустя рукава и ни в коем случае не напрягаясь. Тем более, что роль трудинспектора уже вовсю трещала по швам.       Но огорчало не это. А то, что я прохлопал момент и мне приварили.       — Вы не заметили, когда там появился Полли?       — Санитар?       — «Санитар»! — мрачно сказал я, ощупывая шею. — В гробу я видал таких санитаров… В свинцовых ботинках. Значит, не заметили? Жаль. Я вот тоже не заметил.       — Вам было не до того, — сказала она. — Вы рычали.       — Что?!       — Рычали, — повторила она тихонько, — и вели себя так, как будто совсем сошли с ума. Били его головой об камень, словно хотели убить. Совсем, понимаете? И… выражались. Ничего не замечали вокруг.       Так ли, нет, но ведь кастет я отразил. В жаркой толкотне кто-то дохнул мне в ухо, шепнул: «Держи, старичок». Отсюда, видимо, и гуля. Никакой мистики. Да. Вот поэтому у подводной лодки — смотровые окна по каждому борту. И перископ. Улучив момент, какой-то прыщ подобрался ко мне вплотную и со всей дури засветил в перископ, и я догадывался, что знаю этого деятеля.       «Старичок». Скажите пожалуйста!       — Вот вы и опять зарычали, — констатировала Афрани с едва уловимым восточным ехидством. — А господин Бессер утверждал, что вы очень рациональны. А ещё аккуратны и педантичны.       — Очень. Терпеть не могу, когда портят складку на брюках.       Между прочим, верно. Мне не улыбалось искать здесь прачечную и утюг. И вообще приводить себя в порядок после каждой встречи с Полли. Создавалось ощущение, что его буквально ко мне приклеили. А те двое губастых были одеты не как санитары, и их карточек я не видел. Вопрос — откуда они взялись? Тэк-с. Я вдруг почувствовал, что устал и смертельно хочу работать.       — Пойдёмте ко мне в кабинет. У вас есть кабинет?       — Меня пригласили в библиотеку, но после ужина. Туда перенесут бумаги. Сейчас какая-то заминка, что ли…       — Да-да, — сказал я. — Знаем мы эту заминку. Послушайте, Афрани, а зачем вы вообще попёрлись во двор? Уж там-то явно нет зарплатных ведомостей.       Она посмотрела исподлобья — виновато, но твёрдо. В широко расставленных глазах светилась решимость:       — Я хотела проверить, где заканчивается территория. Помните ту поляну? Мне показалось, она вплотную примыкает к «Эдему».       — Возможно. Но в следующий раз согласуйте со мной свои вылазки… и вообще, не вылазьте. Я разберусь с этой поляной. Тут ещё со многим предстоит разобраться. Эти, например, губастые… Почему они на вас налетели?       — Не знаю, — совсем тихо сказала Афрани, и я увидел как её щёки опять смуглеют. Странное зрелище: женская, очень, просто невероятно тонкая кожа. Удар кастета разорвал бы её в клочья. — Они несли ящик, но увидели меня и сразу окружили, как волки. Они смеялись. Один сказал, — она сглотнула. — «Распяль черномазую обезьяну!».       — Так…       Что-то треснуло. Я обнаружил, что сжимаю обломки карандаша. В комнате было жарко, эти черти не вырубили отопление. Как там выразился Фриш? «Дыхание некогда мощной культуры»?       — Вы тоже так думаете, — сказала Афрани. — Я на вас не в обиде.       За створкой окна пел ветер. Монотонный унылый звук разносился далеко по округе и замирал в отдалении. Гудок отходящего поезда, считающего километры где-то под Венцельдорфом. Мне вдруг показалось, что мы сидим так очень давно. Друг напротив друга. Каменные столбы в пустыне, наверное, не так одиноки, как пустота, принявшая форму наших тел, молчание мыслей, обрывочных и несвязанных.       Мой дом был далеко и, конечно, разрушен. Почему я об этом вспомнил? Маленьким я бродил по его коридорам, заставленным корзинами и бутылками, он казался мне бесконечным. Тогда. Присутствие других — великанов — совершенно терялось в мирке, наполненном жёлтым, коричневым волшебным стеклом. Этажом ниже работала типография. Непомерно крутая лестница, уводящая вниз — время словно не трогало слепые, голые лестницы с вечно разбитой лампочкой и усатым ликом, скалящимся с плаката.       Я медлил. Боялся встать и выйти, прикрыв за собой дверь.       Слыша тихий плач у себя за спиной.

***

      Обещанную рыбу принесли на полдник, а вовсе и не на ужин, как планировалось первоначально. Администрация знала толк в извинениях!       Афрани вяло ковыряла салат, а вот я немного развеселился при виде блюда с кусками филе, обильно посыпанными травами и чёрным перцем. Прогнозы начинали сбываться. А может, здесь изобрели новый способ самоубийства? Если так, то директор Фриш, видимо, окончательно решил свести счёты с жизнью.       — К рыбе идёт белое вино, Коллер, но попробуйте сухое розовое. «Ротлинг фон Дорф». Лёгкий ягодный аромат и привкус садовой вишни. Исключительно приятная сладость. Пробуйте смело, рекомендую. Или вы боитесь танинов?       — Танинов я не боюсь.       Он понял намёк.       — Возмутительное происшествие! Мы обязательно свяжемся с «Фогельвеге». Их грузчики совсем распустились! Вы неплохо их отделали, Коллер, хотя, может, и чересчур… У одного из парней сотрясение мозга. Кстати, они приехали на том же поезде, что и вы.       — Дружки вашего Полли?       — Польмахер — отличный работник, — заверил Фриш, обсасывая вынутую откуда-то рыбью кость. — Грубоватый, но чрезвычайно дисциплинированный. Прибыл два года назад из колонии для несовершеннолетних в Эмме. С тех пор весьма возмужал. Всё-таки трудовое воспитание — как раз то, что нужно нашей потерянной молодёжи.       Он хитро прищурился:       — Конечно, сейчас вам так не кажется.       Я дипломатично хмыкнул и предпочёл промолчать.       — Н-да, — задумчиво сказал Фриш. — Из всех ротлингов восхитительная кислинка… Танины. Да вы пейте, пейте! Завтра я предложу вам «Старый Брюн» и вы удивитесь искусству тамошних виноделов! Говорят, их виноград рос на крови. Сперва бойни, потом сады… а ещё потом мы всё развалили. Ну пробуйте, Коллер, у вас же нет язвы?       — Может, я трезвенник.       — Не может быть! — поразился он. Розовые глаза моргнули с такой укоризной, что я понял, что ляпнул что-то бестактное. — Бросьте, Коллер, вы, разумеется, инспектор, но не дитя и не пастор. И до помещения в «Эдем» вам ещё далеко. Берите свою девушку и… Сколько вам уже? Тридцать?       — Двадцать восемь.       — В свои двадцать восемь я закусывал «Мельника» сухим спиртом. И преотлично себя чувствовал. Сейчас, конечно, не то. Когда вы закончите со своей официальной тягомотиной, мы с вами преотлично закатимся в бар. Я покажу вам, где бар. Надеюсь, завтра уже всё будет готово? М-м?       — Вряд ли, — осторожно сказал я.       — Что ж, не тороплю. Не имею права вас торопить.       Он энергично мотнул головой и подлил ещё. Слишком грубо и беззастенчиво. Для первой осады весьма бездарно. Или это уже вторая? Сначала мне дали понять, что не рады видеть, потом дали по шее. Теперь вот пытаются подпоить. И пускай пытаются! Я отхлебнул вино и нашёл его довольно приятным. Похоже на ягодную настойку.       — У меня ведь есть племянник примерно вашего возраста. Талантливый молодой человек и, между прочим, увлекается виноделием. Но выбрал не ту сторону. Вы понимаете? — он опять наклонился и глубокомысленно уставился на меня, тесня животом стол и сдвигая посуду. — А? Не ту сторону. После заварушки ему, конечно, пришлось несладко. Ограниченные права. У многих сейчас проблемы с работой. Потому что чистка и, знаете, бдительность…       — Верно, — сухо сказал я, соображая, куда он клонит.       — Вот-вот. Бдительность. Да вы пейте!       — Я пью.       — В «Эдеме» можно жить, Коллер. Можно хорошо жить. Это райский сад. Иногда здесь поют ангелы. Если вы вдруг устанете от своей канцелярии…       — То обращусь к вам, — кажется, я начал его понимать. — Но скажите, господин Фриш…       — Просто Якоб…       — Ну нет, я так не могу. Скажите, Фриш, почему в пансионате почти нет женщин? Кроме, естественно, контингента. Санитары, и массажист, даже кухонные работники…       — Ну почему же, у нас в штате две санитарки. И даже, кажется, прачка. Видите ли, Коллер, часть персонала мы взяли в своё время из той же колонии, откуда приехал Польмахер. Вот вам и иллюстрация живительной силы труда. Ни одного срыва! На редкость слаженный коллектив. Ну, конечно, иногда не без трений — молодые парни, гормоны… Женский вопрос мы решаем отпуском в Грау. «Дочь лесника» и всё такое…       — Боюсь, это мне не подходит.       — Можете привезти свою девочку.       Он вдруг спохватился, что Афрани сидит рядом, и я спохватился тоже. Чёрт знает, как это получилось. Она таращилась на нас с неким ужасом — так ребёнок смотрит на бородатую женщину в ярмарочной палатке.        — Хох! — сказал Фриш, поощрительно глядя на неё и обращая ко мне совершенно трезвый, тяжёлый взгляд. — Многие вещи почти забыты и, действительно, лучше о них забыть. Но важно с водой не выплеснуть и ребёнка. Вы меня понимаете? Пейте же, Коллер. Вы всё-таки славный парень. Исключительно приятная сладость. Хох!       — Хох! — сказал я.       И звонко чокнулся с ним.

***

      Оказалось, алые краски неба лишь предвещали грозу.       Буря разразилась не сразу. Я говорю «буря», потому что сила ветра, вырвавшегося из леса как воздушный пожар, превышала обычные показатели раз в пять, если не в десять. Сначала ничего не предвещало беды. Только в воздухе повисло ощутимое напряжение.       Я поднял голову от бумаг.       В коридоре что-то происходило. Творилась там какая-то нехорошая суета, избыточное оживление, какое бывает перед побегом, а ещё, когда в доме прорвёт канализацию. Я услышал, как мимо кабинета почти пробежали двое. Они переговаривались: «Здесь он… — А ты? — Да ну, пусть лучше Алек». Они потоптались у самой двери, прикоснулись к ручке и вдруг припустили дальше, гремя шваброй. Я нахмурился. Дьявольски сверлило в виске, и гуля пульсировала, как надутый ипритом шар.       Брякнула форточка. Лампы под потолком мигнули и разгорелись опять.       — Нажмите кнопку, — приказал долговязый, всовываясь в кабинет. — Вон ту, у пепельницы. Она заблокирует ставни.       — Зачем? — оторопело спросил я, глядя как чёрная туча завладевает небом.       — Штормовое предупреждение.       — А…       Но он уже ускакал, хлопая себя по бокам портфелем и кожаным стеком — предметом, погрузившим меня в полное оцепенение. Размышлять, впрочем, было некогда. Ветер ударил в стекло, и в комнате потемнело. Жестяная дробь брызнула в подоконник и атаковала окно тёмными прозрачными кляксами.       Это был дождь. И не просто дождь, а всем дождям дождь!       В одно мгновение зубчатая полоса леса на горизонте скрылась — её просто не стало видно. Смыло и сам горизонт. И если где-то в лесу оставались окопы, то они наверняка переполнились и жёлтая жижа хлестала через край, вынося наружу нехитрый солдатский скарб. Рогатки и котелки с выбитым инвентарным номером. Протухшие за зиму деревяшки. Пористые как наждак черепа, ремни, пулевые гильзы, жестянки, гнилое мясо и испражнения…       Я подавил отрыжку. Выключил настольную лампу и вышел в коридор.       Там опять было пусто. У выхода в холл стояло ведро с обмокнутой в него шваброй. Голоса слышались ниже — раздосадованные: видимо, и впрямь протекло. Потом из соседней комнаты выглянула Афрани. Мучительно сведённые брови выдавали борьбу чувств и нежелание общаться со мной, одолеваемое тревогой.       — Что-то случилось?       — Не знаю. Наверное. Не дождь, а какой-то Всемирный Потоп.       — Антициклон, — сказала она механическим голосом.       — Угу.       Я посмотрел вправо.       Обычно у запасной лестницы болтался круглоголовый санитар, делая вид, что протирает филенки. Сейчас там никого не было. Одиноко светилась голубоватая лампочка, и выходная створка приоткрылась, являя темноту лестничной клетки.       — Куда вы?       — К Ланге, — сказал я, принимая решение. — У меня мигрень. Мне нужны какие-нибудь таблетки. А вы оставайтесь здесь и не высовывайтесь. Лучше закройтесь. Звери во время грозы ведут себя непредсказуемо.       — Мне тоже нужны таблетки.       Я открыл рот — и закрыл его. Тон голоса не оставлял почвы для пререканий. Оставалось крепко выругаться либо взять её с собой, я выбрал последнее.       — Ладно, тогда держитесь рядом. Сделаем экспресс-вылазку.

***

      Очевидно, в стенах имелись датчики, потому что свет вспыхнул, когда мы шагнули на пол. Снизу тянул сквозняк и пахло больницей. И не просто больницей, а процедурной — запах спирта заставивший Афрани неуютно поёжиться, а меня сжать челюсти, как перед инъекцией первитина. «Глоток воли перед победой». Тяжелее всего я преодолел именно это, но даже сейчас сердце забилось громче и учащённей, а рот наполнился тягучей слюной.       Узкий проём был до потолка заставлен ящиками. Я пожалел, что не взял фонарик. Свет, оставшийся за спиной, только мешал, я не мог разглядеть маркировку. Двигаться наощупь — опасное занятие, если не знаешь, как отреагирует вероятный противник. Возможно, именно сейчас он целится из своей гнутой трубочки, называемой «стетоскоп». Чёрт бы побрал эти ящики!       — Крыса! — отчаянно шепнула Афрани, стискивая мой рукав и кожу под ним. — Крыса, крыс-с-са…       И в самом деле, на поддоне, нагроможденные одна на другую, стояли узкие клетки. Я задел одну из них мыском ботинка, и разбуженный обитатель метнулся в угол, рассерженно сверкая оттуда глазками-бусинами. В каждой клетке сидело по две крысы. На самом верху располагались одиночки с особо крупными экземплярами.       Я не боюсь крыс. В Эссене в подвале мы оказались буквально погребены вместе с крысами, и куда ни брось взгляд, повсюду прыскало, хрустело, перетекало, и эти мелкие зубы были везде. Петеру обглодали нос. Маленькие шерстяные пираньи рвали раненых, вгрызаясь им в промежность — запертая крыса тоже сходит с ума. Я не боюсь крыс. Я сам был крысой и чуть не сошёл с ума.       — Кр-р-р…       — Тихо!       Реакция запоздала — нас заметили.       Световой луч проехался под деревянным настилом, лизнул угол и погас, когда человек, держащий фонарь, щёлкнул переключателем. Доктор Ланге поставил на клетку высокий стакан и отряхнул пальцы. На его руках были резиновые перчатки, а на лице — скептическое выражение, заставившее меня пожалеть о времени, выбранном для своей эскапады.       — Это вы, Коллер? Чего вы тут шляетесь?       — Голова.       — Звенит? Мозжит? Перепад давления. А вы что — артистическая натура?       Он хмыкнул. Холодный взгляд переместился на Афрани.       — Вы тоже?       — Нет, — откликнулась она высоким голосом испуганной девочки. — Я просто… За компанию.       — Ха. Стойте здесь!       Он скрылся за стеллажами и тут же появился снова, держа в руке блестящую упаковку. Окинул меня оценивающим взором и вылущил сразу две капсулы.       — Глотайте.       — Позже, — сказал я и положил их в нагрудный карман. Врач опять хмыкнул и спрятал блистер. Движения у него были точные и резкие, очень быстрые, как у фокусника.       — Как хотите. Сосуды меняют просвет, мозг начинает чудить. У вас нет проблем с сердцем? А с половой функцией?       — Всё как часы, — заверил я и показал на клетки. — А это для чего?       — По старой памяти, — сказал он довольно безэмоционально. — Лекарство от смерти настояно на крысиных трупиках, инспектор. Эти маленькие создания переживают то, что вам и не снилось — для блага науки. Всё для блага науки, Коллер. Но вокруг Эдем, и преддверие ада закрыто, маленькие создания могут расслабиться. Что вас ещё интересует?       Меня интересовала тысяча разных вещей. Но благодаря свету, прояснилось то, что я желал знать: на всех коробках стоял штемпель товарищества «Хербст». Крысы шебуршали, поглядывая на коробки так, будто знали, что в них находится.       — Подарите одну, — попросил я.       — Одного, — уточнил он. — Здесь у меня самцы.       — Только самцы?       — Только. Самки умирают раньше от опухолей молочных желёз. Как видите, мой Ноев Ковчег нуждается в интенданте. Сейчас я подберу вам приданое, а вы примете лекарство, а то оно уже тает у вас в кармане. Что вы озираетесь? Боитесь, что я вас отравлю?       — С какой стати вам меня травить, — удивился я.       Мы поглядели друг на друга. Очень внимательно.       Врач устало вздохнул. Протянул руку, пощёлкал пальцами.       — Верните мне капсулы. Вы всё равно их не примете. Канцелярский параноик. Ложитесь спать, а перед сном выпейте больше воды. И не морочьте мне голову.       Он буквально вытолкнул нас на лестницу и с чувством захлопнул дверь. Выставил как нашкодивших детей. «Ох», — сказала Афрани. «Да, — сказал я. — Это я понимаю». Может, я понимал ещё не всё, но начинал догадываться, и контуры происходящего начинали вырисовываться яснее, лишний раз подтверждая, что Йен был прав, а Карл ошибался.

***

      Болезнь настигла меня после ужина.       Он оказался не в меру обильным, но одиноким — старики ужинали в палатах. Кухонный работник двигался как манекен и разлил чай, его действия были заметно рассогласованными. Афрани сидела, прижав локти — боялась. В голове моей раскручивалась юла, и хотя к десерту подали только красное, выпил я явно больше положенного.       «Спокойной ночи», — пожелала Афрани. Отведённая мне комната напоминала номер в гостинице — холодная и абсолютно безликая. Спокойной ночи, Эрих! Доброго сна. За стенкой бубнила радиола, и я вспомнил, что не решил вопрос со связью. Если придётся эвакуироваться…       Широкая кровать сделала подкат мне под ноги. Я упал в темноту, в простынный казённый мир, отдающий мылом. С натугой перевернулся. Тамтамы уже отдалялись, звук исчезал в перекатах ночи. Я понял, что не могу пошевелить рукой.       Смешок.       В комнате кто-то был.       Он вошёл сразу после меня. Я вспомнил скрип, но не обратил на него внимания, занятый безуспешной борьбой с пространством. Теперь этот кто-то — или эти — стояли прямо у изголовья. Рядом со мной. В прорези век, как в щелях жалюзи, царила липкая чернота.       — Подними. Я хочу посмотреть.       Разве я успел натянуть одеяло?       Кто-то откинул ткань, и бесплотные пальцы вкрадчиво прошлись по коже, расстёгивая рубашку. Со стороны я выглядел как спящий, но эти двое знали, что я не сплю и не включали свет.       Их действительно было двое. Наблюдатель и подчинённый. Прикосновение не содержало признаков пола, оно могло исходить от мужчины или от женщины. Я напрягся. Дьявол! Теперь чужая ладонь скользила по животу, вызывая непроизвольное сокращение мышц. Всё тело превратилось в точку ножевого удара. В ожидании боли — вначале острой, а потом, когда накроет ревущий поток — ярко-алой и оглушающей.       Шершавый палец погладил шрам возле соска. Меня захлестнуло яростью. Этот клоун, кто бы он ни был, прекрасно сознавал, что делает.       Мгновение тянулось за мгновением. Что чувствовал Хеллиг? «Хотель, на, — спросил человечек на своём изломанном языке, — рапроше?» Пятна сливались — красное, зелёное, фиолетовое. Скорей бы, что ли. Нет ничего хуже беспомощности! Крысы обгрызли нос петеру и всверливались в пупок, выматывая кишки, похожие на кровяные колбаски. Невыносимо. Если он меня убьёт, я отомщу.       — Хорошо. Пошли.       Ткань опустилась на место. Перед уходом пальцы прощально пробежались по ребрам, как бы впитывая, пытаясь запомнить каждую телесную впадину. Я готов был поклясться, что чувствую руки Полли.       Но зоркие в ночи глаза принадлежали другому. И не голос Полли произнёс то, что стало моим личным проклятием:       — Славный парень!