Конечная станция — Эдем

      Когда я очнулся, вокруг розовел рассвет.       Вокруг мотопоезда «ZWG 66/6» простирались сплошные леса, окаймлённые вершинами зубчатых взгорий. Перспектива практически не менялась, и только стремительно пробегающие стволы показывали, что мы всё-таки движемся.       Сквозь мучнистые облака нет-нет да пробивался солнечный луч, и тогда по панели прыгали зайчики. Вокруг было слишком много приборов. Большой красный манометр показывал «ясно». Или что-то ещё? Мои выгнутые ноги упирались в решетку, голова была как будто ватная, и я опасался двинуть коленом, чтобы не задеть рычаги.       — А-а, штурмовичок! Проснулся?       Йозеф Мауэр. Самодовольный прыщ из шестой палаты. Низ его пижамных брюк напоминал обтрёпанный ветром хвост бумажного змея.       — Алло, старый полупердун, — вежливо ответствовал я.       Он хмыкнул:       — Инспектор, а?       — Ага.       — Здорово наколесили, инспектор. Хех!       — Не нравится? Так разворачивайте труповозку!       Я и впрямь чувствовал себя как живой труп, лишь по счастливой случайности избежавший огненного погребения. Мотор сильно гудел. В висках тоже гудело, а в затылке словно включили мощную дрель. Сколько же времени я провёл без сознания?       В открытую, как и раньше, дверь проникал ветер, от которого слезились глаза. Похоже, дверь просто снесло. На конкурсе интендантов я получил бы гран-при и похвальный лист в номинации «дырявые руки».       — Я буду вынужден снизить скорость, — предупредил Мауэр. — Мы не знаем дороги. Её не расчищали с войны. Насколько мне известно, впереди — минное поле, и не одно. И Вейценбахский мост, он давно уже на ладан дышит. Вряд ли нам удастся проехать.       — Постараемся добраться до первого населённого пункта и вызовем помощь.       — Ближайший пункт — это Линдсберг.       — А Вейценбах?       — Это деревня. Там нет даже радио. Радиосвязь появится ближе к Амт-Нойвеге, по крайней мере, я на это надеюсь, но им придётся затратить два или три часа, чтобы пробиться к нам. Эту местность ещё не восстановили. Всё разгорожено, перекопано.       — Ладно, — сказал я.       Я отлично представлял себе эти деревни. Разграбленные хозяйства, сожжённая школа и церковь, превращённая в бомбоубежище. Когда-то здесь тоже выращивали картошку. И капусту, и прочие овощи. Вот почему я не возненавидел сразу Дитриха Трассе. Некоторые вещи соединяют сердце с желудком, и если судьба ещё раз столкнёт меня с главарём «Ультрас», то я дал себе слово пристрелить его без мучений.       — Загляни-ка в теплушку, парень, — предложил Мауэр.       Он напряжённо смотрел вперёд, стараясь не пропустить обрыв рельса или иное препятствие. Седые волосы сбивались назад, придавая ему вид безумного капитана. Пятнистый армейский бинокль, висящий над ручкой в углу кабины, только поддерживал эту иллюзию. Зачем здесь бинокль? Как будто бывший машинист «цверга» вёл не поезд, а корабль по имени «Фата-Моргана» и предчувствовал, что в один из ближайших дней его судно крепко сядет на мель.

***

      Влезая в салон, я ждал, что на меня обрушится град проклятий.       Но внутри меня встретила тишина. Я ощутил терпкий и спёртый запах чужого дыхания. Кто-то тихо поскуливал в глубине. Люди стояли так плотно, что я не мог различить лиц. Они словно сбились в комок, защищая друг друга телами, и сквозь поскуливание я услышал речитатив. Какая-то женщина читала молитву, выговаривая слова так чётко, словно обращалась ко мне.       — Эрих?       Из темноты протянулась рука.       — Что тут?       — Плохо, — сказала Афрани, её голос звучал озабоченно. — Фрау Визенталь теряет сознание. У господина Майера приступ астмы, а баллончик скоро закончится. Нам срочно нужна медицинская помощь. Здесь очень душно и некуда сесть.       — Держитесь, — сказал я.       Беспомощно, но у меня не было даже аптечки. Мы не успели запастись лекарствами. Мы вообще ничего не успели. На конкурсе агентов-спасателей меня премировали бы специальным призом «полная шляпа».       — Куда вы нас везёте? — опять этот тоскливый женский голос.       — В место, откуда можно вызвать подмогу. К сожалению, радио здесь не ловит.       — Нужно остановиться. Я хочу в туалет!       — Боюсь, что не получится, фрау, — сказал я, пытаясь говорить максимально мягко. — Если мы остановимся, то не факт, что опять заведёмся. Делайте прямо здесь. Лично я уже два раза размочил штанишки.       — Но я хочу по большому!       — Думаю, все тут вас поймут. Правда?       Тихий согласный гомон. Женщина зарыдала. Я почувствовал, что сейчас свихнусь. Или зареву от бессилия. Раньше, когда мы перевозили «брёвна» в концлагерь, я никогда не задумывался, что чувствуют эти люди — выбритые до синевы, тощие, с печатью вины на испитых лицах, зачастую отмеченных кровоподтёком. Кто они? О чём они думают? Есть ли у них дети? Боятся ли они, голодны, желают ли пить, есть или, может быть, в туалет? Я старательно отбрасывал от себя эти мысли. Если бы я много раздумывал, то почувствовал бы себя палачом, а я точно знаю, что не палач. И никто из моих бывших друзей и сослуживцев.       Ну, кроме, разве что, Морица.

***

      По бескрайнему небу ползли белые облака.       «Цверг» исправно глотал километры и стрелка спидометра не заходила за серую линию. Мы шли очень медленно, не более 40 км/ч. Такую скорость могла развить даже ручная дрезина. Йозеф Мауэр всматривался в путь и шевелил губами, словно пересчитывал шпалы, а я бинтовал себе локоть найденной тряпкой и любовался пейзажем.       Пейзаж, действительно, радовал глаз. Через зелёный скат горной равнины в низину спускался ручей. Его берега поросли высокой травой, течение было сильным и быстрым, и в серебристых стремнинах наверняка водилась рыба — ленок, или хариус, или даже форель. Я не силён в рыбалке. Пенные водовороты искрились на солнце, как жемчужная чешуя. Вся «теплушка» изнывала от жажды, и у меня пересохло в горле, когда я смотрел на воду — такую синюю и такую далёкую.       День до донышка прожит,       Что ему не спится?       Едет-бредит, дребезжит       Наша колесница!       От овина до ворот —       Золотой солнцеворот…       — Закройте-ка пепельницу, — проворчал Мауэр. — Трубит как морской лев. Совсем с ума сбрендил. Кто вам сказал, что у вас есть слух, а, штурмовичок? Плюньте ему в чернильницу!       — Что бы вы ещё понимали. Когда я сдам вас в утиль, то переоденусь во фрак и сделаюсь великим певцом. Сама Илона Цолльнер пожмёт мне руку и поцелует взасос. Эхой-хо! Меня будут приглашать в рестораны.       — Может, в Оперу?       — Может, и в Оперу, — согласился я. — Но потом обязательно — в рестораны.       От овина до ворот —       Золотой солнцеворот…       Боком-скоком и вперёд       Прямо на границу…       — С таким голосом в ресторане вы будете мыть полы, — посулил Мауэр.       В принципе, это не сильно меня испугало. Я не боюсь тяжёлой работы, а мыть полы — вообще одно удовольствие. Если бы не война, то я закончил бы свой политех и сделался инженером, но обязательно прикупил бы дом и оборудовал огород на диво современной науке и этим приспособлениям, позволяющим доить почву, как какую-то корову, без сердца и без ума. Без каждодневной заботы. Но почему? Ведь даже к скотине подходишь как к девушке. Я люблю копаться в земле, и земля это чувствует. Сравните картошку, выращенную потомственным фермером и каким-нибудь белоручкой с дипломом агрария. Что называется — две большие разницы!       — Скоро ваш Вейценбах?       — Думаю, скоро.       От усталости и напряжения его щёки совсем ввалились, а кожа стала прозрачной. Но он наотрез отказался пустить меня к управлению. Видимо, помня мои ночные кульбиты.       Ручей нырнул вправо и обещал вынырнуть уже выше под следующим взгорьем. Его течение заметно расширилось. Похоже, Вейценбахский мост торил путь через его живое бурление. По обрывам зелень особенно хороша. Я сам из краёв, где растут вереск и можжевельник, и скудная природа местных карьеров временами навевает уныние.       — Вот, — каркнул Мауэр. — Вон, видите? Мост!       — Вижу.       Ясный день и прозрачный воздух позволяли видеть на много километров вперёд. Я увидел ручей — теперь он превратился в полноводную реку, и местами обрушенную насыпь, и сверкающую стрелку рельсов между обомшелыми сваями. Так начинался мост.       К его постройке явно привлекали не инженера, но плотника. Лихая задумка и скаредное исполнение. Я выгнулся и, охнув от боли в боку, схватил бинокль. Поспешно закрутил кольцо, настраивая фокусировку.       — Ну что?       — Сейчас…       По-видимому, его несколько раз чинили и латали подручными средствами. Разрушения железных пролетов попытались восполнить деревом, положив брусья и лаги прямо на полотно. Такой тип конструкции Бургмейстер называл «на соплях». На перилах болталась полосатая лента и, кажется, даже табличка. Что-то из разряда «Администрация не несёт ответственности за результат».       — Ну-ну?       — Гну, — с удовольствием сказал я, отпихивая костлявые пальцы. — Что вы лезете мне под руку?       — Коллер, болван! Чёртов вы осёл! Что мне делать?       — Жмите на газ. Попробуем проскочить.       Мауэр застонал.       У меня вновь пересохло в горле, теперь уже не из-за жажды.

***

      Вейценбахский мост приближался.       Теперь деревья уже не мелькали по обе стороны от вагона: насыпь опала книзу, а мы вознеслись к небу с медленно плывущими облаками, похожими на кудрявых овец. Железо прыгало и грохотало на сцепах. Текущая у подножья вода уже не отливала рыбьим жемчугом: река была мутной и быстрой, с чёрными ямами омутов, от которых расходилась пенная желтизна. Справа проскочила табличка, укреплённая на криво торчащей жерди: «ACHTUNG! GEFAHR! EINZUG VERBOTEN!»       — Развалится, — одышливо прохрипел Мауэр, скашивая глаз на рычаг тормоза. — Ей-бо-о…       — Заткнитесь!       — Пресвятая Дева…       Тупоносая морда «цверга» прорвала ленту и влетела меж согнутых перекладин. Горящие фары словно гнали волну грохота, которая разбилась по стенам и вдруг оплеснула нас, перетряхнула рельсы и сам воздух, распоротый на клочья. Что-то треснуло и застонало. Мутно-жёлтый водоворот крутился теперь под колёсами, обдавая поезд застойным запахом тины. «Тр-рах-да-да-дах» — скрип — и металл крикнул как женщина…       — Коллер! Боже мой, мост!..       Он распадался.       Высунув голову из кабины, я увидел, как падает секция — как в замедленной съёмке, разваливаясь в воздухе на куски.       Жёлтый строительный кубик плюхнулся в воду, подняв тучи брызг. За ним — чёрные балки. За ним… но вагон швырнуло, и меня треснуло виском о выступающий клин, на котором крепилась дверь. Я едва удержался за поручень.       — Господи! — всхлипнул Мауэр. — Проехали?       — Да, — сказал я, всё ещё захваченный зрелищем брусьев, рухнувших в воду, как гигантские железные макароны. Весь этот труд — вся эта махина металла и дерева, и гвозди, и костыли словно реяли в воздухе как стереоскопический призрак уничтоженной мощи. Я почувствовал влагу. Из стиснутых кулаков капала кровь и улетала вниз под колёса, где, казалось, ещё крутился пенный водоворот.       — Осторожнее, Коллер! Присядьте на пол.       — Ага.       В синеве неба тоже плескалась вода. Сквозь облака тянулась пунктирная прямая — разорванный птичий клин. А ведь рядом с «Эдемом» птицы почти не летали. Кто-то, должно быть, Полли, напрасно вешал кормушки и чистил фонтан в надежде приманить воронка, стрижа или синичку. Пытаясь захомутать стреляного воробья.       Погляди в мои глаза:       Что они готовят?       Грензель-бремзель, тормоза       Нас не остановят!       — Гр-рм, — сказал Йозеф Мауэр, возясь с переключением скорости. — Знаете что, Коллер? Кому-то отшибает мозги, а вам отрубило совесть. Мы только что вырвались из капкана, а вы уже гневите ангельский слух своим жутким рёвом. Не грешите, штурмовичок! Честное слово, вы уже достаточно нагрешили.       — Заткнитесь, старая вы песочница, — сказал я. — Уймитесь и не жужжите. А лучше повнимательнее глядите вперёд. От этого куда больше пользы — и мне, и вам.

***

      Дорога легла под уклон.       Лес разошёлся редким кустарником, среди которого торчали еловые палки. Трава пожелтела, стала сухой и ломкой, в проплешинах показался красный песчаник. Местность выглядела весьма безотрадно. По моим прикидкам, скоро должно было начаться пресловутое минное поле, и, стоило об этом подумать, как я увидел подтверждение.       Это были кресты.       Сколоченные наспех. Они торчали вдоль насыпи, как часовые, предупреждая о смертельной опасности.       На полевой карте такие области отмечены алой штриховкой. Размозженные кости. Выплеснутые из черепа мозги. Столб огня — и вот оно всё: тетания, страдания, боль. Раздробленный позвоночник. Эти поля хранили память о череде бесконечных войн, о нашей юности, мечтах и амбициях. О нашей глупости. Моя собственная глупость тоже лежала там, похороненная под пластами жизненных наслоений. Такой молоденький, ах, душка, эй, Кароль, поди-ка сюда, быстрее, сфотографируйся с этим красавчиком!       Каждого из «Ультерих» стоило сунуть мордой в кровавую жижу, которая представляла теперь эта земля. Чёртовы недоноски! Они не нюхали газы, кроме разве что кишечного выхлопа. И такая мелкая, вонючая мразь рассчитывала вырезать «марку» на моём животе?       — Что вы там бурчите, Коллер?       — Ничего.       Гормональная удаль. Её так легко подбить на любое свинство. Микроскопический бунт, помноженный на невежество, сиречь самодовольство. Крошечные люди пекут на костре дождевых червей, большие — тыкают рогатиной в себе подобных, теряя человеческий облик. Дрянь! У Польмахера горели глаза. «Mein Liebchen, поцелуй меня, старичок». Да, это так. Я убью Трассе легко, но если мне попадётся Полли, то одной раной он не отделается.       — Эрих! Возьмите бинокль.       — А что такое?       — Вон там, на подъёме. Мне кажется или…       Я схватил бинокль и нахмурился, пытаясь угадать, куда нужно смотреть. Минные поля тянулись и справа, и слева. Прищурившись, я увидел дорогу. Она подходила к рельсам вплотную, практически перпендикулярно, образуя безопасный подъезд, переваливала за рельсы и обрывалась канавой с красноречивым крестом, обвязанным яркой лентой.       — Не там, — сказал Мауэр. — Впереди. Прямо по курсу.       Я посмотрел прямо.       — Глушите мотор.       — Что?       — Всё, — сказал я, опуская бинокль и глядя, как подплывает просёлочный тракт. Ветер шевелил мои волосы и пах гарью, в которой только что сгорели наши надежды.       — В смысле — «всё»?       — Обрыв линии. Глушите мотор, Йозеф. Стоп-машина. Пассажиров просят покинуть салон.       — Вот чёрт, — сказал пожилой путеец Йозеф Мауэр. — Вот триждыклятый чёрт!       Он тёр глаза кулаком и едва не плакал, и железо плакало с ним, когда колодки заскользили по рельсам. Разогнавшийся «цверг» не желал останавливаться. Дизельное топливо журчало в его кишках и подгоняло вперёд, и причитания, что я слышал, принадлежали всему скоплению стали, всему кладбищу человеческих душ, слившихся воедино, чтобы быстрее добраться домой.       — Чтоб вы сдохли, мальчишечка! И чтоб я сам сдох за то, что связался с вами!