Навеки твой, Томас Джефферсон

«Мой злейший друг, мой лучший враг, Могу ли я сказать тебе…» — «Он стрелял в небо…» — Ты выглядишь слишком уж обеспокоенно, Александр. — О чем ты? — Я слишком хорошо тебя знаю. — Все в порядке, Томас — отводит взгляд. Как всегда, когда лжет — Увидимся завтра. — На рассвете? — Лучше уж вечером. На рассвете у меня встреча. — «Хотел бы я быть там, где все происходит. В комнате, где все происходит. Ты закрыл для меня дверь в комнату, где все происходит В последний раз…» Так, нет. Сначала. «Мой злейший друг, мой лучший враг, Могу ли я сказать тебе…» Берр ублюдок. Как мог он выстрелить в того, кто намеренно пропустил свой выстрел? Джефферсон отомстит. Плевать, сколько времени понадобится. Он отомстит. Ненависть. Такое сильное чувство. Любовь сильнее. Ненависть стала причиной жажды мести? Или любовь? Любовь, что была так сильна, что казалось, что она может заставить их забыть обо всем остальном. Любовь, что причиняет столько боли сейчас. И зачем он тогда его отпустил? «Вы наверняка видели, что они на встрече договорились носить черную кокарду на левой руке, чтобы почтить память Гамильтона» Пустота в душе. Такое знакомое чувство. Снова он безумно влюбляется и снова теряет свою любовь. Он не мог поверить, что Александр мертв, когда узнал об этом. Сколько раз Томас говорил ему, что его принципиальность и неумение вовремя замолчать не доведут его до добра. Но это же Гамильтон, он никого не слушает. Это было его особенностью. Это делало Алекса Алексом. Это стало тем, что его погубило. — Должен сказать, его финансовая система весьма неплоха в действии. Я не смог бы ее разрушить, если бы попытался. А я пытался… — Он сам не заметил, как по щеке скатилась слеза. — «На рассвете у меня встреча…» Потускневшие глаза, несколько седых прядей в волосах. Так Гамильтон выглядел в последние свои годы. Таким Джефферсон его запомнил. Запомнил он и ту улыбку, слабую и нежную. Запомнил легкий поцелуй. Как жаль, что Томас не понял в тот момент кое-что очень важное. Гамильтон прощался. Он отвлекся. Вновь. Придется начинать сначала. «Мой злейший друг, мой лучший враг, Могу ли я сказать тебе…» Он помнил, как все начиналось. Это было простым развлечением. Подобные запретные забавы были очень даже во вкусе Томаса. Он делал это просто от скуки, после смерти жены не надеясь найти любовь. Тогда и появился Алекс. Боже. Как два человека, что ненавидели друг друга так сильно, могут так сильно друг друга любить в то же время? Как могут они днем кричать друг на друга, а вечера проводить вместе, пить французское вино, читать, порой вслух друг другу? Кто знает. — Чертов иммигрант… как ты мог, Алекс, как ты мог?! — как хорошо, что в кабинете никого нет. Томас обнимал себя руками, словно ему холодно, уже не сдерживая слезы. —Мой злейший друг, мой лучший враг… могу ли я сказать тебе, как я тебя люблю? Ну конечно не могу… ты меня уже не услышишь. Какой же ты идиот, Алекс. Сегодня холодное утро. Июль на редкость холодный в этом году. Томас стоит у могилы. Он придет сюда еще, и не раз. Он отомстит Берру, как представится случай. Однажды он назовет Гамильтона честнейшим из всех, кого он знал. Но это нескоро. Сейчас он не в силах вынести потерю. Сейчас он вновь не знает, как ему жить дальше в этом мире. В мире, где больше нет Алекса. Но быть может, так будет лучше? Алексу здесь не место. Он сделал слишком много, но получил слишком мало. Он отдавал себя миру, мир осуждал его за ошибки. Он потерял слишком много и не смог это вынести. Разве он в этом виноват? Томас сидел за столом, начиная писать письмо. Последнее письмо Алексу. Он сожжет его, когда закончит. Почему-то так будет правильно. «Мой злейший друг, мой лучший враг, Я не знаю, как сказать тебе о том, что я люблю тебя. Что бы я ни сказал, ты уже не услышишь. Но это ничего. Оно и к лучшему, что там, куда ты ушел, ты не слышишь нас. Значит, тебя никто не потревожит. Я надеюсь, тебе хорошо там. Насладись тем, чего тебе не давали в жизни — покоем. Навеки твой, Томас Джефферсон»