Эвридика была права

По крайней мере, Мэллори точно знает, что будет ждать ее в аду. Он ведь у каждого свой, точнехонько по размеру, до сантиметра, до секунды подогнанный. Золоченая тиара раскаленным нимбом становится /у солнца жарко, Мэл, спалишь белые крылышки до угольков/, ее сорвать с головы хочется, вместе с прядями волос, взмокших от влажного воздуха с потом вперемешку. Дышать тяжело, то ли в жаре этой поганой дело, то ли в чернильной воде, где-то там, в ее настоящем-будущем-реальном на грудь надавившей, то ли в понимании, что не может, не может… Тяжела голова в венце, даже если венец этот — всего лишь побрякушка девчачья. Мэллори руль отпустить не хочет никак, хотя машина никуда уже не тронется, дымом дышит из-под капота, ее будущим-настоящим погребальным костром занимается. Золотистые ногти впиваются в кожзам так, что почернеют вот-вот, как у мертвячки. Только она ни на руки свои не смотрит, ни на трещины, по лобовому прибежавшие; кровью и светом вперемешку расписать — выйдет отличный витраж, жаль, для истории не сохранится. Ее, историю, победители пишут, а юная /почти-почти, но все же не/ Верховная тут всего лишь перышко, в чернила упавшее. Все ее опечатки, подтеки, перечеркнутые реплики время вымарает нещадно, оставляя только сухую выжимку из всего пережитого, переписанного. Мэллори, конечно, знает, какой выбор правильным будет. Только ей /это «только» ультимативно на одиночество обрекает, в любой толпе, в любом ковене, семье, сестринстве/ все неправильные помнить, цветными осколками в себе носить. Тот, кто ее вскроет, долго любоваться будет, как свет на изломанных гранях играет. У Антихриста кудряшки золотятся под солнцем, растрепанные нелепо так, беспомощно. Мэллори все до мелочей успевает разглядеть в нем, ей время подвластно, оно растягивается и сжимается, форму меняет, десятками бабочек по спирали кружится. Она узнает — ну еще бы — того, кого ищет, он не слишком-то изменился, все то же лицо, выточенное из плоти как из камня, красивое, но на грани пугающей неестественности. Только сейчас /в прошлом, в фальшивом моменте, которого быть не должно/ черты кривятся детской какой-то, ненаигранной, некрасивой обидой. Мэллори его боль чувствует иглой, которая прежде по кровотоку бежала тихонько, таясь, а теперь вот сердца достигла и впивается в него восторженно. Мэллори его боль чувствует так, будто та внутри всегда была. Руль она выкручивает до упора, в сторону себя бросает, в голове только нелепая мысль крутится, о том, какие у парня штаны короткие, как будто он за одну ночь повзрослел, из прежней одежды /оболочки/ вырос. Голова гудит, то ли от заклинания, что на дно все глубже тянет, то ли от столкновения. Мэллори дерево, в которое врезается, жаль больше, чем Лэнгдона, на руках которого и сейчас крови достаточно, на руках которого кровь с пеплом перемешается, не отмыть, только вместе с кожей содрать. Но почему-то она щадит чудовище, его выбирает, и вяз скорбно тянет к ведьме надломанные ветви, по стеклу ими царапает, будто добраться до нее хочет, отомстить за нанесенную рану. Тошнота в горле комом могильной земли застревает, и «я не могу» в круги ее личного ада закручивается по-змеиному. Она из общего сумбура и мути мыслей /где-то там, Мэл, в настоящем, у тебя легкие от воды горят, и мозг лопнет вот-вот, как перезревший фрукт/ она странное выцепляет, знакомое и забытое, неуместное и единственно возможное тут. Мэллори из машины вываливается, колени об землю сбивает, как будто с чрезмерным усилием помолиться за кого-то хочет. А в голове, руках дрожащих пьяно, сердце, крест-на-крест скрепленном, чужом почти — то же чувство, что было у нее, когда оленя из мертвых возвращала, раны его исцеляя, его пульс, как свой чувствуя в мгновении единства, потока, правильности. Жизнь ведь всегда победу над смертью одерживает, даже если кажется с точностью до наоборот. И она себя кромсает, ломает, топит, сжигает, чтобы это доказать, донести благой вестью. Только крылья не фениксовы — горят-горят, тлеют удушливо, о пепле завтрашнего дня напоминая неустанно. Мэллори думает, что в ней не тьма и огонь похоронены, не чужое, дикое, разрушительное. Ее слабой, покорной и злой пытались сделать, но где-то под всем этим света столько, что смотреть, касаться, думать даже о нем больно. Она ногти ломать готова, пальцы в кровь сдирать, чтобы до него докопаться, но скребет по асфальту только, проползти немного вперед пытается. Лэнгдон на нее глядит с ужасом и трепетом, и с чем-то еще, что иглу в сердце колеблет, в патефонную превращая. У него слезы из глаз текут не переставая, а у Мэллори в голове мелодия еле слышно вертится одна и та же, на повторе, заевшая. Ей кажется, что они оба ее слышат. Он бы мог прямо сейчас, даже не зная всех своих сил, сломать ее, подчиняясь тому же инстинкту, что заставляет странницы святых книг комкать и рвать, над мертвыми священниками смеяться до хрипа, чужим многоголосьем на молитвы отвечать. Но Мэллори к нему кончиками пальцев тянется, не в мольбе о милости, не в смирении перед врагом — с собой зовет, спасти обещает. Видит, как у него под почти человеческой кожей корчится и умирает кто-то. Долго, мучительно, сквозь все их времена, по земле рассыпавшиеся вперемешку. Где-то там Лэнгдон ее сестер из их адочков забирает, темный орфей, крысолов без флейты. Его эвридики — глупенькие, несчастные, злые и могущественные — правила знают, не оборачиваются, в любой момент готовые в спину своего проводника ударить, чтобы его отравленной кровью черту провести, чтобы он больше никого и ничего из преисподней не вывел. А она, слабая в своей главной силе, все шею сворачивает, за плечо заглянуть пытаясь. Там зеркала, друг к другу сторожами приставленные, церковными витражами обращаются. Мэллори кажется, что на одном из таких она Майкла видела /увидит? время очередную петлю вокруг них затягивает/ когда-то, из осколков собранного, в пыли угасающего. Ему, верно, кажется то же самое. Они едва ли руки сцепляют — так, самыми пальцами коснуться пытаются, помогают друг другу встать, от боли морщась синхронно. Ему больно от ее света, будто из ссадин не сукровица, а святая вода течет понемногу. Ей больно в ответ и от того, как время и мир руинами оползают, сами в себе хоронятся. Где-то там Лэнгдон чеканным шагом к ней идет, беспощадный и неотвратимый, роком себя мнящий, но глубоко внутри все также надломленный. Все тот же мальчишка с глазами то ли волчонка, то ли рухнувшей святыни. Несчастный и злой, и второго в нем больше, чем первого, вот только у той Мэлори голоса нет, чтобы ему приговор вынести. Той только кровавые слезы лить, своих мертвых сестер оплакивая и живого мальчика, к которому она приходит, приходила и будет приходить, потому что время не река вовсе, а переполненная ванна, у которой внезапно дна не обнаруживается. Узнавание по ним обоим проходится нещадно, обдирая нынешние обличья; глубоко похороненное руки из-под земли тянет, звенит надрывно сигнальными колокольчиками. Предыдущая-пока-нынешняя Верховная единожды в себе милосердие отыскивает, чтобы Лэнгдону руку протянуть. Мэллори столько раз повторяет «иди со мной», что буквы в горле скребут кусками льда. Память наизнанку выворачивается, грубыми швами наружу. Майкл смотрит на нее, как на личного ангела-хранителя — почти с ненавистью, почти с обожанием. Мэллори полыхает в отражении его покрасневших глаз, и хоть так, хоть как-то ещё светить умудряется. Когда она треснет, как стекло нагретое, как иллюминаторы подлодки, невыдержавшие давления глубины, они оба сгорят, будут сгорать, измеряя вечность собой — дежурных орфеев не пришлют на помощь. Мэллори приходит к Майклу снова и снова; воспоминания стеллажом обрушиваются, книги судеб падают, трепеща пустыми страницами. Чернила выцветают. И каждый раз он выскальзывает из-под мягких касаний, возвращаясь к тем, кто из него подобие Отца лепят. Было бы проще убить, правда. Позволить времени столкнуть их в одном из своих пузырей, как парочку бойцовских зверей, которые перманентно мертвы в какой-то из веток возможного — кто-то из них непременно, но чаще оба. Жаль, Мэллори в себе ни страха, ни ненависти наскрести не может, и захотела бы — пламя, да, взметнулось послушно к ней, но не чтобы дотла спалить, а чтобы хоть как-то мрак рассеять, что все сгущается и сгущается. Говорят, создания океанских глубин или слепнут или сами начинают свет излучать. Мэллори кажется, что у нее кожа совсем прозрачной делается, можно сквозь нее и небо разглядеть, и все то, что было /не было/ и будет /не обманывайся/. Майкл прикасается к ней, словно из хрусталя сделанной, и только шифоновый подол в пальцах комкает зло? отчаянно? удержать пытаясь? Майкл на коленях, Мэллори ему в затылок утыкается, золото волос кровью из оцарапанного виска пачкает. Разница в росте, в полюсах, временах все равно ощутима, все равно их растащить пытается или уничтожить, наконец, невозможное равновесие, что существует в никогда и нигде, в пространстве между секунд, когда он пытается человеком быть, а она даже от ведьминской сущности бесконечно далека становится. Мэллори кажется, у нее кости трещат, вместе с тем, что она упрямо перекроить пытается. Все время мира в груди песком пересыпается, легкие заполняя. Мэллори пытается вдох сделать и знает уже: времени почти не осталось. Где-то там Лэнгдон роняет в воду слезы такие холодные, что должны в тело неслучившейся Верховной осколками вонзиться. Она чувствует их и там, и здесь, и во всех своих воплощениях; они на куски дробят и скрепляют в целое. Мэллори кажется, что в этот раз она сумеет руки не разжать.