Крылья

Так всегда бывает. Когда осень сгорает в шквале пламенных листьев, когда зима вступает в свои права, когда первые белоснежные крупицы слетают с тёмных облаков, теряя свой невинно-чистый блеск. Так всегда бывает. В ноябре всегда слишком тёмное небо. Небо, которое рыдает по ушедшему бризу лета, оно никак не может смириться с утратой такого нужного и родного тепла яркого солнца. В ноябре небо не пропускает даже изменщицу луну, оно не хочет нарушать свой гордый траур. В ноябре ночи болезненно промозглые. Сырой холод забирается под кожу и дышит в спину, будто предвещая скорую гибель. Он сжимает сердце в свои леденящие лапы и не даёт шанса выжить. Всё, что остаётся, это надежда на далёкое тепло и жизнь весенних мгновений. Сегодня небо было удивительно тёмным. Таким, будто все звёзды небосвода, ощутив крамольный ужас, спрятались за далёкой линией горизонта. Раньше гремел шторм, а сейчас океан замер в ожидании чего-то ужасно-неотвратимого, его воды были глаже стекла и темнее вороньих перьев. Ветер, где-то вдали, рыдал на старый мотив, отпевая давно ушедших и лишь ему известных. И было бы небо дальше темнее смерти, если бы один ангел не позволил себе сделать выбор.

***

Кромешная тьма разверзлась, ослеплённая болезненным светом, таким ярким, что не увидишь в любой другой ночи, и таким прекрасным, что оскорблял своим блеском страстную луну. Свет собрался в ровную сферу и рассёк небо божьим лучом. И такой жар нёс этот свет, что море могло забыть о том, что зима подкрадывалась к его берегам. Когда сфера была уже близко к воде, свет обратился праведным огнём, а ветер, ужаснувшись этой страшной тайны, замер, забыв свои слезливые песни. Огонь разошёлся всполохами и под раскат грома, рухнул в свинцовые воды, являя собой образец небесной кары. Грохот удара оглушил небо. Холодные воды, словно чёрная дыра, утягивали искры чистого света. Огонь пропадал в тёмной пучине, она стирала его с лица Земли. Вот только по ледяной глади пронеслось чёрное испорченное пламенем перо. А за ним на поверхность поднимались миллиарды таких же изуродованных, обугленных перьев. Они качались в один такт, оповещая мир о новом предательстве. Чёрные. Чёрные как смерть. А ведь только утром они своей белизной могли затмить январский утренней снег. Ослепительный огонь и зверская боль, это то, что он запомнил. Это выжглось в его памяти уродливым клеймом. А потом свет пропал, сменившись абсолютной тьмой и безумным холодом. Холод обрёл вес и тянул его на дно, туда, откуда он уже никогда не вернётся. И он ведь не был против, он ведь был поражён раздирающей болью, она рвала его тело и его душу. Вот только, когда хотелось издать отчаянный вопль, лёгкие только обожгло холодной морской водой, но изо рта не вырвалось ни звука. Тишина обволакивала со всех сторон, нарушаемая только хрипом потерянных эфиров «ангельского радио» в своей же голове. Мгновенья обрели вес и каждое весило слишком много, чтобы он мог выдержать. Ещё немного, и они раздавят его, сват гранитным надгробием, гарантией его бесславной гибели. Собрав последние силы, вырвав их из кровоточащей раны, ангел посмел выбрать второй раз. И тогда обратившись светов во второй раз, не сравнимо менее ярким, исчез из северных вод. Оставив небо обиженно клокотать и искать своё дитя в морских водах. Перья, что россыпью качались на свинцовом зеркале, потеряли свою форму, став лишь блёклыми тенями, слившимися с общим сумраком. Грязные разводы на сине-чёрном небосводе, это то, что он наблюдал смертельно долго. Здесь небо было иное. В нем не было свободы, и оно никому не пело скорбных песен. Грязные разводы медленно плыли на восток изменяя свою причудливую форму. Стройные кроны деревьев уходили куда-то ввысь, будто разрывали ночную мглу. А вокруг стояла ужасная тишина. Она давила на уши, он неё хотелось убежать. Вокруг по-зимнему холодно, а его тело сгорало в агонии. Ангелу казалось, что пламя, которое поглотило море, не потухло, а затекло в его сердце, разносясь по венам. Он всё ещё чувствовал огонь. Ему казалось, что кожа скоро начнёт стекать с лица не вынеся жары. А ещё он ощущал совсем уже невозможную боль. Боль тела и души слились в один ужасающий вой, и вой это не давал ему даже дышать. Ангел хотел бы закричать, но звук собственного голоса мог его оглушить. Прошла ещё целая вечность, пока сын небес не попытался пошевелиться. Самое слабое движение руки вызвало яркие пятна перед глазами и надрывный крик, который ударил по ушам и заставил забыть себя. Но он же был солдатом, научился терпеть самые страшные муки, мог идти к своей цели. Ведь за это же его и настигла кара. Стойкость стала его спасителем. Ещё через какое-то время ангел пересилил себя и через боль и крик поднялся на ноги, которые, к слову, совсем не хотели держать. Всё тело выворачивало, принося адские мучения. Перед глазами всё плыло и не могло собраться в стройные очертания. Мутную картинку окончательно смазывали непрошенные слёзы, которые обратились в алую кровь, закрывая тёплую голубизну невинных глаз. Сердце билось где-то в горле, мешая издать очередной крик. Ноги не могли держать его, но он рискнул сделать первый шаг, который чуть не закончился потерей сознания и судорогой. Тело горело, но где-то на подкорке мозга пульсировала одна мысль. Она осветила пустоту в голове. Она стала маяком. Ангел знал, куда ему идти. Теперь он знал. Непослушные ноги сделали пару шагов и дитя неба опёрся всем весом о широкое дерево, марая его бурой кровью. В его груди зияла рана с неровными краями, кровь полностью окрасила то, что осталось от мокрой рубашки. Она капала на землю крупными тяжёлыми каплями отмеряя его жизнь. Но рана мешала не так сильно, как непосильная ноша, тянущая его к земле. Два огромных куска костей, мяса и перьев за спиной, которые ранее были его гордость. Правое крыло в половину короче левого, падало на плечо. Левое же, волочилось по земле длинным чёрным хвостом, утопая в осенней грязи. На них было совсем мало перьев. Перья осыпались и тянулись за ангелом как цветы, что бросают под ноги несущим гроб. Крылья были огромные мокрые и тяжёлые. С них стекала морская вода, мешаясь с грязью и кровью. Оперение вымокло в солёной воде и сейчас пахло йодом и железом. Крылья пахли смертью. Ангел не мог ими больше двигать и не мог их скрыть, а ведь из правого торчал обломок кости. Он не помнил, сколько влачился по холодному лесу, но огонь из крови исчез, заменив себя вязким и раздирающим чувством отчаяния и безнадёжности. Ангелу казалось, что из его души скоро пойдёт кровь, которая заставит его захлебнуться. Он шёл и не смотрел под ноги, периодически спотыкаясь и падая. Его тело всё было покрыт осенней грязью, что хлюпала под его шагами. Он шёл и не видел ничего вокруг, кроме тёмной мути и алых слёз. Если бы каждая клетка не разрывалась бы ужасной болью, ангел мог бы забыть о своих конечностях, ведь они уже слишком сильно замёрзли. Холод мешал ему идти. Но ведь пернатым святошам не бывает холодно, им не бывает больно, и они не чувствуют себя так, будто внутри всё сгорает в бешеном пламени. С каждым упавшем пером он всё сильнее осознавал, что больше не сможет считать себя Божьим воином. Если бы он был обычным ангелом, то возможно сейчас был бы счастлив, но с ним это никогда не работало. Он был Кастиэлем. Он принял решение. Когда Метатрон начал натравливать на него других ангелов, Кастиэль не счёл это опасным. Вот только он забыл о той силе убеждения, который владел этот безумец. Ангелы, его братья и сёстры, те, кому он абсолютно доверял, поверили речам врага и потребовали доказать свою преданность. Они хотели, чтобы ангел пролил кровь человека. И тогда праведный гнев заполнил грудь, и он воззвал к их милосердию. Но братья его остались глухи, а Кастиэль познал кару небес. Ангелы не смогли убить своего командира, но они изгнали его из Рая и лишили его всяких сил, изуродовав прекрасные крылья. Крылья у ангелов были материальной частью души, и горя тем, кому придётся их лишиться. Отрезанные крылья, вот что страшнее смерти. Много дней и ночей небесное войско пыталось сломать Кастиэля, но в его голубых глазах так и не появлялся страх или упрёк. Каждый удар клинка по пернатой материи, воин небес ощущал, как тысячелетия Ада. С каждом ударом не только кровь, но и благодать с остатками гордости покидали это тело. Когда от прекрасных крыльев остались страшные и стыдные обрубки, каратели просто сбросили бывшего командора с неба. Все ангелы полны благодати, это их безграничная любовь к Богу. Они наполнены ею, но обычно не склонны дарить её кому-то ещё. Но нет ангела страшнее, чем тот, кто посмел полюбить кого-то кроме Бога. Полюбив человека, ангел становится его самым отважным воином и самым верным хранителем. Вот только небесам это обычно не нравится. Небеса хотят видеть ангелов беспристрастными войнами Божьего знамени. И Кас мог их понять, но он сам уже никогда не сможет охладить свой разум и сердце. Неясно, сколько сын неба таскался по промозглому небу, но силы совсем покинули его, а чёрные перья покрылись коркой инея. Тяжёлое дыхание сопровождалось облачками пара и безнадёжными хрипами. Если бы из ночного сумрака не появились знакомые очертания такого желанного бункера, ангел, наверное, был бы уже готов принять бесславную кончину. Он медленно двигался к неприметным дверям постройки, но с каждым шагом его тянуло назад всё сильнее. Крылья, мокрые от крови и океана, заледенели и становились невозможной ношей. Кастиэль с каждым нетвёрдым шагом понимал, что следующий может уже не сделать никогда. Перед глазами стоял какой-то чёрный туман, иногда озаряемый нездоровыми яркими вспышками. Когда небесный воин почти дополз до двери, холодными и негнущимися пальцами, испачканными кровью, он стал рисовать кривой и символ на дверях. Кас не знал, дома ли сейчас его человек и оповестит ли о приходе полуночного гостя система бункера, поэтому решил так пройти сквозь двери. На середине рисунка рука предательски дрогнула и ноги совсем перестали держать. Кастиэля пробила крупная дрожь и он медленно завалился на бок и потерял счёт времени на пороге, пред закрытыми дверями. Вот о чём говорят на Небесах, любовь делает ангела самым жалким существом. Уже позднее, сыну небес казалось, что кто-то отчаянно зовёт его, повторяя имя как молитву, заглушая голосом шум в голове. Ангелу даже казалось, что до его тела дотрагивается тепло, тепло живых рук. Потом его вроде куда-то тащили, но последнее, что он мог запомнить это испуг в ясном и родном, малахитовом взгляде напротив.