Без Танджиро скучно

Иноске просыпается от криков девочек-медсестер, громкого чириканья и, да как же без него, рева Зеницу. Он благим матом кроет несчастных, машет короткими ручками, весь красный, взбудораженный. — Завались! — рвет челюсть от боли и в блондина летит подушка, а лекарство в руках проливается на одеяло. В палате воцаряется тишина. — Кхе-кхе, сколько крика от тебя, слюнтяй. Иноске задыхается в тяжелой маске, хрипит, и летит она следом за подушкой. Девочки издают громкое «ах!». — Глядите-ка у кого голосок проклюнулся! — Зеницу кидает обратно мокрую кабанью морду. Самая бойкая из медсестричек тут же подбегает к Хашибире, шипит, чтобы больше не напрягал челюсть. — У, чудище. Я думал ты сдох. — Замолчите, Зеницу. Вы и правда тут слишком сильно раскричались. Было бы из-за чего. Как дитя малое. Уходим. Девочки ушли обиженные. Без них даже как-то скучно. Чирик уже успел из волос свить гнездо и благополучно обосновался в нем. Тупо втыкать в потолок надоело, а об их неоспоримом лидере ни слуху, ни духу. После приключения с горой, кишащий всякими тварями, Зеницу все слышался шелест их мерзких лапок, а в полумраке светились глаза паука с человечьей головой. Помнил он все смутно, но сладковатый запах до сих пор щекотал ноздри. Все время мутило и жутко горело внутри. А лекарство будто обжигало внутренности. Еще и этот молчит. Неожиданный сожитель-нахлебник (уж как-то слишком быстро он влился в их дуэт) ни словом не обмолвился с тех пор, как его на каталке завезли в палату. Зеницу ожидал подколов, что, мол, он такое ссыкло, ноет все время, что ему плохо и действует всем на нервы, но шина фиксировала челюсть. Пил Иноске из трубочки с большим трудом: дул губы, пытался что-то сказать, но как только замечал на себе взгляд Агатсумы, то отворачивался и не вставал с кровати до самого вечера. Зеницу знал только про спасательную операцию, но что бы так потрепали… И кого же? Иноске? Эту морду кабанью? Если, конечно, Танджиро не поучаствовал. Но он так и не появился. А спросить не у кого. — Эй, Иноске? — Кабанчик молчит, дышит только громко и накрывается одеялом с головой. Обижается. — Ты спишь? Кабанья морда? В ответ почти рычание. — Ну и сиди один. Агатсуму зовут на процедуры и он впервые рад этому. Потому что от приунывшей морды Иноске было как-то не по себе. «То ли приуныл, то ли успокоился». Не заболел ли? Закат льется из окон, форточки открыты нараспашку; Иноске храпит, растележился на кровати и скинул одеяло. Грудная клетка вздымалась и опадала, на голом торсе зреют синяки. Хашибира хмурился все время, влажные пряди щекотали лицо. Причмокивал языком, облизывался. И сладость, и гадость. Такой спокойный Иноске никак не вязался с крикливым и неотесанным мужланом. Зеницу никак привыкнуть не может. Проскользнул к себе и дотянулся до лекарства, скривился, но сделал глоток. Руки и ноги почти пришли в норму. Подушка хрустела от чистоты, Зеницу потянулся и расслабился. Только прикрыл веки, как Иноске хрюкнул, подскочил, осмотрел его сонными глазами, зевнул, перевернулся на живот. Почти наполовину свесился с кровати. Агатсума выпустил воздух сквозь зубы. Он до сих его побаивается. Неровная челка упала на лицо, прядка попала в рот, и кабаний король гор начал ее пожевывать. Улыбнулся. — Мррр… — Че? Иноске, видимо, снилось что-то вкусненькое, иначе стал бы он с таким удовольствием слюнявить собственные волосы. Зеницу потянуло блевать. Хашибира трется щекой о простынь, висит на краю, вот-вот упадет, прямо на сломанную челюсть. Проснется и завоет. Придется вправлять. Блондин поднял глаза к потолку: «Я еще об этом пожалею». Поднялся с кровати, скрипнув половицами, подполз к спящей красавице, потыкал пальцем в щеку, потряс рукавом перед лицом. Спит, собака, только фырчит. У, чудище. Подхватив под ребра, за плечо, Зеницу напрягся, и, с силой, попробовал сдвинуть тяжелую тушку. Получилось только с третьего раза, взмокший и злой Агатсума смог только на спину передвинуть Иноске. Тот лег в позу звезды, со рта сорвалась слюна. И волосы снова начал жрать. Зеницу не смог на это смотреть, как сальные пряди касаются искусанных губ, погружаются внутрь, а позже язык их выталкивает, слюнявые и противные. Чтобы этого не допустить, блондин пальцами подцепляет угольно-черные локоны с синевой на концах, пытается сплести их вместе, выходят только крысиные хвостики, но хотя бы Иноске их больше не начнет жевать. Иноске переворачивается на бок, не давая завершить задуманное, громко сопит. Зеницу подпрыгнул и поспешил к себе, заслышав шаги за дверью. Прижимает ладонь ко рту, тихонько смеется. Но как-то немного боязно от утренней реакции кабана. Зеницу просыпается от дикого крика и холода. Иноске бегал по палате, рвал на себе волосы, за ним бегали девочки-медсестры. Зеницу хлопал моргалами. — Эт что? Это как? Откуда? Аааа…! — Простите за беспокойство, Зеницу, — оправдалась самая бойкая из девчонок. Споткнулась о кабанью маску. — Он как в зеркало глянул, так и разорался с утра пораньше. Иноске! Успокойтесь! — Заринцу, ты видел, видел?! — Хашибира побежал к нему, плевался, тряс гривой. — Кто-то как-то слишком осмелел, ты глянь. Узнаю — разорву. — А по-моему миленько, — пискнул Зеницу под пристальным взглядом Иноске. — Ну, знаешь, ты так на девушку похож… ай, отпусти волосы! Скажите же ему! — Сами разбирайтесь, уходим. Уши сворачивались в трубочки от криков Иноске, Зеницу не знал, как с ним себя вести, что сказать, если слова понимает наоборот. — Кто-то неудачно пошутил. Но ты правда красивый, Иноске. Зеницу засмеялся, но тут же сник, подхватив воробушка под крылья, выставив вперед, словно щит. «Ща прилетит». Иноске оскалился, протянул руку вперед и… отвесил щелбан. Двумя пальцами и несильно. Чирик пискнул. — Поплачь еще, ссыкло. И ушел к себе. Воробушек на руках завозился и чирикнул. Зеницу потрогал лоб и вздохнул. На сегодня пронесло.