День весёлый

Росинант накидывает на себя Сферу Тишины, Росинант крадется по кораблю. Море непогодится, море шумит, захлестывает ноги, тянет за собой в тёмные безмолвные пучины. Ветер играет с Росинантом в прятки, то затаится, то напрыгнет, дернет за рукава, за подол шубы. Ветер толкает в спину, в грудь, в бок. Ветер и море не любят Росинанта. Они любят Дофламинго, а тот не любит никого. Ни-ко-го. Только себя, а себя он не предаст. Дофламинго не прощает предателей. Дофламинго Росинанта убьёт. Не сейчас, но потом. Это не важно. Это — потом. Росинант жмурится, Росинант сжимает губы, Росинант повторяет: «Я – тишина. Я – острые углы, что исцарапают ладони и предплечья. Пророчества, что сбыться не смогли. И смерть для Вечности. И Вечность». Бутылка рома норовит выскользнуть из пальцев. Бутылка рома обещает тепло и крепкий сон. Без моря, без ветра, без Дофламинго. Так глупо будет упасть, разбить: её, себя, корабль. Росинант может, Росинант — способный. Сам Сэнгоку это признавал. Сам Сэнгоку привязывал его к ножке кресла, чтобы он ничего не сломал. В трюме сухо и темно, в трюме пахнет специями, фруктами, мёдом и дерьмом. В трюме спрятаны наркотики, Небесная дань. Росинант опускается на дощатый пол и приваливается к тюку, Росинант стягивает шубу, брезгливо отбрасывает оперение. Закуривает. Он бы сжёг всё здесь, он бы разбил. Он бы… у моря и неба просил: пусть Донкихоты никуда не уходят. Пусть Донкихоты никогда не рождаются. Погибнут на свалке — хотя бы. Хотя бы... «Я – всё, что было, не было и есть, что можно и нельзя себе представить, чертёж подробный выдуманных мест, я – блик луча. И посвист стали». Росинант курит одну за другой, Росинант пьёт глоток за глотком. От рома не теплеет, и сон не идёт. Время тянется, время бежит, молчит, и душит, и хохочет. «Я голоса в башке и за спиной. Дорвавшийся до горько-сладкой воли, росток сквозь перегной. И перегной. Пою не размыкая губ, и так же вою». Где-то в офицерских каютах празднуют пираты. Где-то в офицерских каютах смеются, едят, поносят его имя, тайно и явно. Росинанту плевать. Росинант заставит их всех заткнуться, подавиться словами, и силой, и властью. Всю боль, что принесли эти не-люди, – вернёт. Он должен. Обязан. Дофламинго не понять Росинанта. Росинанту не понять монстра-брата. В револьвере одна пуля, всё идёт к логичному концу. «Себе герой, себе же – злейший враг с лицом архетипичного злодея, я – боль утрат, и радость от утрат, и змий, что искушает личных змеев». Бутылка пустеет, мигает и гаснет лампа под потолком. Росинант прикрывает глаза. Росинант беззвучно смеётся в вязаное нутро своей шапки: — С днем рождения, Корасон.